Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка! - Алекс Стар Страница 6

И теперь я знаю, что должна довести дело до конца.

Я возвращаюсь к трибунам. Лицо горит, в глазах стоит туман. Джихан подходит ко мне с обеспокоенным видом.

— Ты в порядке, Милана? Ты такая бледная.

— Все отлично, — перебиваю я его. Мой голос снова под контролем. Теперь — навсегда. — Просто немного замерзла.

Я позволяю ему обнять меня за талию. Его рука тяжелая, властная. Я прижимаюсь к нему, ищу в его теле тепло, которого нет. Вижу, как Амир выходит к своей машине. На его лице снова равнодушная маска.

Он бросает на нас взгляд, полный такой лютой ненависти, что мне становится физически больно.

Ольга семенит рядом с ним, довольная, как кошка, слизавшая сливки. Она медленно проводит языком по губам, сладострастно, и смотрит на Амира, который садится в машину.

Сигнал к началу. Рев моторов заглушает все мысли. Джихан уходит к своему автомобилю, я кричу ему что-то ободряющее, машу рукой. Я вижу, как Амир смотрит на меня сквозь лобовое стекло. Его взгляд прожигает стекло и кожу.

Старт! Машины срываются с места, оставляя за собой клубы дыма и резины. Они несутся по трассе, две тени, сплетенные в смертельном танце. Я не слежу за гонкой. Я смотрю только на него. На его черную молнию.

Он ведет. Он всегда лидирует. Но я вижу, как его машину немного заносит на вираже. Он смотрит не на дорогу. Он поворачивает голову и смотрит на меня.

Внезапно его машина выходит из поворота слишком резко. Слишком поздно. Потеря контроля на доли секунды. Но на такой скорости это смерть. Раздается оглушительный звук удара, скрежет металла о бетонное ограждение.

Все замирает. Рев моторов стихает. Только тишина, разорванная криками. Его машина, смятая, дымится у обочины.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет.

Это я. Это я своим кокетством, своей ненавистью, своей глупой, детской местью… Я его убила.

Мир превращается в черно-белое пятно. Я не чувствую ног. Не слышу собственного крика. Только вижу это дымящееся железо. И понимаю, что ненавижу его не потому, что он мой сводный брат. А потому, что он — единственный, кто заставляет мое сердце биться так бешено. И теперь его нет.

Нет. Это неправда. Он не мог… Он…

6

Время останавливается, превращаясь в тягучую, липкую смолу, в которой я тону без возможности вздохнуть. Крики вокруг кажутся приглушенными, доносящимися из-под толстого слоя воды. Я бегу к тому месту, где стоит его машина, и мои ноги в этих дурацких ботфортах становятся ватными, подкашиваются, я падаю на острый гравий, сдирая кожу на коленях, но не чувствую боли. Единственная боль — это разрывающаяся изнутри пустота.

Его вытаскивают из машины. Не его, а его безжизненное тело. Лицо залито кровью, руки безжизненно болтаются. Кто-то кричит, что вызвал скорую. Ольга рыдает где-то рядом, но ее слезы кажутся мне такими фальшивыми, такими дешевыми. А я не могу издать ни звука. Горло сжато тисками, и я просто сижу на земле, смотря, как жизнь уходит из него, и знаю, что это я всадила в него нож.

Санитары укладывают его на носилки. Я не помню, как оказываюсь рядом. Какая-то сила, сильнее меня, поднимает меня и заставляет подойти.

— Я… я с ним. Я его сестра, — хрипло вырывается у меня, и санитар, пожилой мужчина с усталыми глазами, кивает, помогая мне забраться в машину.

Завывание сирены становится саундтреком к моему личному аду. Внутри пахнет антисептиком и смертью. Я сижу на маленьком откидном сиденьице и смотрю на его лицо, скрытое кислородной маской. Его грудь почти не поднимается. Мои пальцы сжимают край сиденья до побеления костяшек.

Слезы текут ручьями, горячие, соленые, они размывают мой тщательно наведенный макияж, капают на мое короткое платье. Я не пытаюсь их сдержать. Перед этим безжизненным телом все мои обиды, вся моя злость кажутся такими мелкими, такими детскими.

— Прости, — шепчу я, наклоняясь к нему так близко, что чувствую запах его крови смешанный с его собственным, теперь таким хрупким, ароматом. — Прости меня, Амир. Пожалуйста, живи. Живи, и я все прощу. И Ольгу прощу, и твои приказы, и твою ненависть. Только живи. Я отдам все, что угодно. Все.

Я говорю это снова и снова, как заклинание. Моя рука тянется к его руке, я осторожно касаюсь его холодных пальцев, сжимаю их, пытаясь передать ему свое тепло, свою жизнь. Я готова на все. Готова забыть всю боль, которую он мне причинил, всю ревность, которая глодала меня изнутри. Вдруг я понимаю, что все его «воспитание», все его запреты — это не желание испортить мне жизнь. Это что-то другое. Что-то дикое, первобытное, что он так же отчаянно пытался скрыть, как и я.

— Ты не имел права так меня запутывать, — бормочу я, прижимаясь щекой к его ладони. — Не имел права заставлять меня ненавидеть тебя и желать тебя одновременно. Очнись. Очнись и скажи мне что-нибудь грубое, как всегда. Прикажи мне вернуться домой. Кричи на меня. Только не молчи. Пожалуйста, не молчи.

Машина резко тормозит у въезда в приемное отделение. Двери распахиваются, и его увозят на каталке в ярко освещенный коридор. Я бегу за ним, но меня останавливает медсестра.

— Вам нужно заполнить документы. Подождите здесь.

Я остаюсь одна в холодном, безжизненном коридоре на пластиковом стуле. На мне это дурацкое кожаное платье, чулки и ботфорты. Я выгляжу как проститутка, приехавшая прямиком с панели. На меня косится вся смена врачей.

Я закрываю лицо руками и снова плачу. Теперь уже от стыда и бессилия.

Проходят часы. Или минуты? Я потеряла счет времени. Ко мне подходит врач, молодой парень с серьезным лицом.

— Султанбаев Амир? С вами?

— Да! Как он? — вскакиваю я, хватая его за халат.

— Все стабильно. Сильное сотрясение мозга, множественные ушибы и порезы. Но жизни ничего не угрожает. Он пришел в себя. Мы оставляем его на ночь для наблюдения.

Слово «жив» отзывается во мне таким мощным облегчением, что ноги снова подкашиваются. Я падаю на стул, и рыдания снова сотрясают мое тело, но теперь это слезы счастья.

Он жив. Он будет жить.

Мне говорят номер палаты. Я жду еще час, пока его переводят из реанимации. Потом, глубоко вздохнув и пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка, иду по коридору.

Дверь в палату приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Он лежит на койке, бледный, с забинтованной головой и грудью.