Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит Страница 3

Через три дня после встречи в отеле я получаю заказное письмо.

Приносят его утром, когда я собираю Анису в сад. Курьер с тяжелым конвертом, гербовая печать, официальный бланк. У меня холодеют руки еще до того, как я вскрываю конверт.

Исковое заявление. Ахмед подает в суд на установление порядка общения с ребенком.

Я читаю и перечитываю сухие юридические формулировки, и меня трясет. Он сделал это. Он действительно сделал это. Несмотря на мой отказ, на мои слова, на мою боль — он пошел войной.

— Мама, ты чего? — Аниса дергает меня за рукав. — Мы опоздаем.

— Идем, солнышко, — я прячу бумаги в сумку. — Идем.

Весь день я хожу сама не своя. На тренировке дважды чуть не роняю гантель на ногу клиентки. Потом извиняюсь, ссылаюсь на мигрень, отпрашиваюсь пораньше. Дома достаю письмо и читаю снова.

Адвокаты, которых он нанял, составили иск грамотно. Очень грамотно. Они ссылаются на его права как отца, на его финансовую состоятельность, на его желание участвовать в воспитании. Они даже приложили характеристику с его работы, справки о доходах, письмо от его матери — Заремы — которая готова подтвердить, что он хороший отец и способен обеспечить ребенку достойное общение.

Письмо Заремы я читаю отдельно. Оно написано от руки, неровным почерком пожилой женщины, и в каждой строчке — боль.

«Уважаемый суд, мой сын Ахмед всегда был заботливым отцом. Я видела, как он любит свою дочь, как он держал ее на руках впервые. Если он сейчас просит о встречах, значит, для этого есть причины. Не судите его строго, не зная всей правды...»

Не зная всей правды. Опять эти слова.

Я комкаю письмо, потом расправляю, глажу рукой. Зарема... Она была мне как мать. После свадьбы мы жили с ней в одном доме, она учила меня готовить хинкал, учила понимать их традиции, учила быть женой горца. Когда родилась Аниса, она ночами сидела с внучкой, чтобы я могла поспать. Я любила ее.

И сейчас она на его стороне. Конечно, на его стороне. Он же ее сын.

Звонок в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Смотрю на часы — девять вечера. Кто в такое время?

Я подхожу к двери, смотрю в глазок и замираю.

На площадке стоит Зарема.

Сама. В Москве. У моей двери.

Я открываю не сразу. Минуту стою, прижавшись лбом к косяку, пытаясь унять дыхание. Потом все же поворачиваю замок.

— Салам алейкум, дочка, — тихо говорит Зарема.

На ней длинное темное пальто, голова покрыта теплым платком, в руках — большая сумка, из которой торчат какие-то свертки. Она выглядит уставшей и постаревшей. И очень растерянной.

— Ваалейкум ассалам, — отвечаю я машинально. — Проходите.

Она входит, оглядывает прихожую, замечает разбросанные Анисины игрушки, мои кроссовки, курточку дочки на вешалке. В глазах у нее появляется что-то такое... тоскливое, что ли.

— Где она? — шепотом спрашивает Зарема.

— Спит. Уложила час назад.

— Можно... можно мне на нее посмотреть? Хоть одним глазком?

Я колеблюсь. Пускать ее в комнату к Анисе? А если Аниса проснется? Что я скажу? «Это твоя бабушка, которую ты никогда не видела»?

Но в глазах Заремы столько мольбы, что я не выдерживаю.

— Идите. Только тихо.

Мы на цыпочках проходим в детскую. Аниса спит, подложив ладошку под щеку, раскинув темные кудряшки по подушке. Зарема застывает на пороге, прижимает руку к груди, и я вижу, как по ее щеке течет слеза.

— Господи, — шепчет она. — Копия Ахмеда. Вылитая. Те же брови, тот же подбородок... Сумая, она же его кровь. Его единственная кровь.

Я молчу. В горле стоит ком.

Мы выходим на кухню. Зарема ставит чайник, достает из сумки домашние лепешки, мед, орехи — все, что привезла с собой. Садится за стол и смотрит на меня.

— Ты злишься на меня, да?

— Я не злюсь, — отвечаю я, хотя внутри все кипит. — Я просто не понимаю, зачем вы приехали. Чтобы уговаривать меня отдать ей Ахмеда? Чтобы поддержать его в суде?

— Нет, — Зарема качает головой. — Я приехала, чтобы рассказать тебе правду.

— Какую правду?

— Ту, которую мой сын три года носит в себе и молчит. Потому что гордость не позволяет оправдываться. Потому что считает, что мужчина должен решать свои проблемы сам, а не плакаться женщине в жилетку.

Я смотрю на нее. Чайник закипает и выключается. В кухне тихо, только часы тикают на стене.

— Я слушаю, — говорю я.

Зарема вздыхает, отпивает чай, собирается с мыслями.

— Ты знаешь, что у Ахмеда были проблемы с бизнесом три года назад?

— Знала. Он говорил что-то про кризис, про партнеров...

— Это был не просто кризис, дочка. Это был заговор. Его партнер, Аслан, с которым они начинали дело, решил убрать Ахмеда. Забрать компанию. И у него был козырь — кредиты, оформленные на Ахмеда, и возможность их не погасить в нужный момент. Ахмед бы остался должен банкам миллионы и сел в тюрьму.

Я молчу. Я ничего этого не знала.

— Аслан предложил сделку, — продолжает Зарема. — Он сказал: или ты отдаешь мне контроль, или я топлю твой бизнес. Ахмед отказался. Тогда Аслан пошел другим путем. У него была дочь от первого брака, Лейла. Молодая, красивая, разведенная, с двумя детьми. И он подослал ее к Ахмеду.

Я сглатываю. Чай становится горьким.

— Что значит — подослал?

— То и значит. Она должна была соблазнить его, скомпрометировать, чтобы потом Аслан мог шантажировать его. Но все пошло не по плану. Ахмед даже не посмотрел на нее. Тогда Аслан пошел ва-банк. Подмешал что-то Ахмеду на переговорах, а Лейла... ну, ты понимаешь. А утром пришли люди Аслана с фотографами.

У меня перехватывает дыхание.

— Вы хотите сказать, что его изнасиловали?

Зарема кривится.

— Смешное слово для мужчины, да? Но по сути — да. А потом Аслан поставил условие: или Ахмед женится на Лейле, или фотографии уходят в сеть, в прессу, к его матери, к тебе. Ахмед не хотел, чтобы ты это видела. Чтобы ты думала, что он... сам. Что он предатель. Он согласился на фиктивный брак, чтобы спасти твои нервы и свою честь.

— Фиктивный? — я хватаюсь за это слово. — Но я видела их вместе. Я видела, как он обнимал ее детей.

— Он обнимал детей, потому что они — такие же жертвы, как и он, — жестко говорит Зарема. — У Лейлы не было выбора. Отец использовал ее как пешку. Она ненавидела эту ситуацию, но боялась ослушаться. А дети... они вообще ни при чем. Они тянулись к Ахмеду, потому что он единственный мужчина в доме, который относился к ним по-человечески.

— А кольцо? — я показываю на свою грудь, туда, где под футболкой висит старое кольцо. — Он надел новое. Он женился на ней официально.

— Он надел новое, чтобы ты отстала, — голос Заремы дрожит. — Потому что ты пришла к нему с ультиматумом. «Если не скажешь ни слова — уйду». А он не мог сказать. Не имел права. Потому что если бы он рассказал тебе правду, ты бы полезла разбираться. И Аслан бы уничтожил тебя и Анису. Ахмед выбрал меньшее зло — отпустить тебя, чтобы ты была в безопасности. Он думал, что потом объяснит. Когда разберется с Асланом. Но ты уехала так быстро, что он не успел. А потом ты заблокировала все контакты.

Я сижу, чувствуя, как мир рушится вокруг. Заново. Второй раз.

— Но свидетельство... я нашла свидетельство о браке.

— Они были женаты фиктивно полтора года, — кивает Зарема. — Пока Ахмед не собрал достаточно доказательств против Аслана и не отправил его в тюрьму за мошенничество. Лейла дала показания против отца, чтобы защитить себя и детей. Ахмед помог ей с адвокатами. Когда Аслан сел, они развелись. Уже полтора года как.

— Полтора года? — шепчу я. — Он свободен полтора года?

— Да, — Зарема смотрит мне в глаза. — И все это время он молчал. Потому что думал, что ты уже построила новую жизнь. Что у тебя кто-то есть. Что ты счастлива. Он не хотел разрушать твое счастье. Но потом... потом понял, что не может жить без дочери. Что Аниса — это все, что у него осталось.

— У него есть вы, — говорю я тупо.

— Я старая, Сумая. Я умру скоро. А он останется один. Неужели ты хочешь, чтобы твоя дочь росла без отца, который ее любит и ни в чем не виноват?