Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит

Смит Альма

Чужие. Променявший на чужих детей

Пролог

Я помню его руки.

Не те, что сжимают сейчас руль чужого автомобиля в моих кошмарах. А другие — те, что три года назад дрожали, когда он впервые взял на руки нашу дочь. Грубые, сильные пальцы горца, привыкшие сжимать руль и подписывать контракты, тогда бережно, словно величайшую драгоценность, придерживали крошечный комочек в розовой пеленке.

— Смотри, Сумая, — сказал он осипшим голосом, и я увидела слезы в его глазах. — Смотри, какая она... наша.

Аниса. Наше солнце. Наша кровь.

Он сам перерезал пуповину. Стоял рядом с акушеркой, бледный, но решительный, и когда сделал этот разрез — выдохнул так, будто совершил подвиг. А потом наклонился ко мне, поцеловал в мокрый лоб и прошептал:

— Ты подарила мне вечность, Сумая. Я никогда этого не забуду.

Я верила. Я была готова поклясться чем угодно — этой землей, этим небом, этими горами за окном, — что он никогда не предаст. Что такие мужчины не предают. Что моя материнская интуиция, мое женское чутье не могли ошибаться.

Я ошибалась.

Я вспоминаю тот день, когда рухнул мой мир. Тот день, когда я увидела его с другой. Вернее, сначала я увидела детей — мальчика и девочку, которые выбежали ему навстречу и повисли на шее. А потом из машины вышла она — высокая, ухоженная, с победной улыбкой. И он улыбнулся им всем. Моей улыбкой. Той самой, что была только для меня и Анисы.

Я стояла за углом его офиса с трехмесячной дочкой на руках и смотрела, как мой муж, отец моего ребенка, сажает чужих детей в свою машину. Как он смеется. Как целует ту женщину в щеку.

В тот момент пуповина, которую он перерезал при рождении дочери, перерезала меня саму. Надвое. Навсегда.

— Ты променял нас, — сказала я ему вечером, глядя в эти глаза, которые еще вчера казались мне родными. — Ты променял свою кровь на чужих детей.

Он молчал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на меня с какой-то странной, непонятной мне тогда болью и молчал.

— Если ты сейчас не скажешь ни слова, — прошептала я, чувствуя, как внутри все обрывается, — между нами все кончено. Я уеду. Я заберу дочь. И ты никогда ее не увидишь.

Он молчал.

И я уехала.

Три года я растила Анису в Москве. Три года я убеждала себя, что ненавижу его. Три года я вычеркивала его имя из всех анкет, из всех разговоров, из своей души.

Но каждую ночь мне снились его руки. Те самые, что перерезали пуповину. Те самые, что держали меня в объятиях. Те самые, что так и не остановили меня тогда, у двери.

А сегодня он нашел меня. Прилетел в Москву. Сел напротив в дорогом отеле и сказал:

— Я хочу видеть свою дочь.

И я посмотрела на его руку. На безымянном пальце правой руки блестело гладкое обручальное кольцо. Не то, которое я сняла с него три года назад. Новое.

Внутри меня закричало все. Но я улыбнулась той холодной улыбкой, которой научилась за эти три года, и ответила:

— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей.

Он хотел что-то сказать. Я не дала.

Я встала и ушла.

Но сейчас, сидя в темноте детской и слушая дыхание спящей дочери, я смотрю на свою руку. Там, под тонкой цепочкой с кулоном в виде гор, висит его кольцо. То самое, старое, которое я сняла с него три года назад. Которое он тогда бросил мне в лицо со словами: «Делай что хочешь». Которое я ношу на шее все эти годы, сама не зная зачем.

Зачем я его храню?

Может, потому что где-то в самой глубине души, под слоями обиды и боли, теплится дурацкая, ничем не объяснимая надежда?

Или потому что пуповину можно перерезать однажды, но кровь — она навсегда.

Глава 1

Я просыпаюсь всегда одинаково — от толчка маленькой пятки в ребра.

Аниса спит, раскинув руки и ноги звездочкой, оккупировав две трети нашей двуспальной кровати. Ее темные кудряшки разметались по подушке, пухлые губы приоткрыты, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Во сне она похожа на ангела. На моего ангела.

Я осторожно высвобождаюсь из-под ее ноги, натягиваю халат и бреду на кухню варить кофе. За окном — серое московское утро. Октябрь встретил город мелким противным дождем и ветром, который гоняет по двору обрывки листвы. Я смотрю на эту слякоть и в сотый раз ловлю себя на мысли, что так и не привыкла к здешней погоде. За три года — не привыкла.

В Грозном утро пахло иначе. Там даже осенью было солнце, а горы на горизонте встречали рассвет первыми лучами. Здесь — только бесконечные серые высотки и вечно мокрый асфальт.

— Хватит, — говорю я себе вслух. — Нечего раскисать.

Звонок мамы раздается ровно в семь, как по будильнику.

— Доброе утро, дочка. Аниса проснулась?

— Спит еще, мам. Будить рано.

— Ты сама-то ела? — в голосе матери привычная тревога. — На тебя посмотреть страшно, одна кожа да кости. Этот твой фитнес до добра не доведет.

— Мам, я инструктором работаю, а не клиентом. Мне положено быть в форме.

— В форме, — ворчит она. — В форме гроба. Ладно, я забегу вечером, пирожков принесу. С мясом, как ты любишь.

— С капустой, мам. Я мясо не ем, ты забыла?

Пауза. Мама молчит, и я понимаю, что она вспоминает. Я не ем мясо с того дня, как уехала из Грозного. Там, за каждым куском баранины, за каждым шашлыком стоял он. Его дом. Его мать. Его традиции. Я перестала есть мясо, потому что оно напоминало мне о жизни, которую я потеряла.

— Прости, дочка, — тихо говорит мама. — Запамятовала. С капустой так с капустой.

Мы прощаемся, и я смотрю на телефон. Три года. Три года я строю новую жизнь. У меня есть работа, которую я люблю, — фитнес-клуб, где я веду групповые занятия и персональные тренировки. У меня есть дочь. У меня есть родители, которые меня поддерживают.

У меня нет только одного — покоя.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Восемь утра, кто может прийти? Я смотрю в глазок и вижу курьера с огромным букетом белых роз.

— Сумая? — спрашивает он, когда я открываю.

— Да.

— Распишитесь.

Я ставлю подпись и заношу букет в квартиру. Белые розы. Мои любимые. От кого? Я открываю конверт, прикрепленный к упаковке.

«Три года — слишком долгий срок, чтобы молчать. Мы должны поговорить. Я остановился в отеле. Приходи, когда сможешь. Это важно. Ахмед».

Сердце пропускает удар. Я перечитываю записку три раза, пытаясь осмыслить. Ахмед. В Москве. Прислал цветы. Приглашает на встречу.

Белые розы. Он помнит. Он всегда дарил мне белые розы — на каждое первое число месяца, на день рождения, на годовщину. Просто так. Говорил, что они такие же чистые, как я.

Я сжимаю записку в кулаке. Как он нашел мой адрес? Откуда узнал, где я живу? Впрочем, глупый вопрос. У Ахмеда всегда были возможности найти то, что он хочет.

— Мамочка, кто там? — сонный голос из комнаты.

Я быстро запихиваю букет в прихожую, чтобы Аниса не видела. Потом иду к дочери.

— Никто, солнышко. Курьер ошибся дверью. Будешь кашу?

Аниса трет глаза кулачками, садится на кровати и вдруг замирает, глядя на меня с неожиданной серьезностью.

— Мама, а у меня есть папа?

Вопрос бьет под дых. Три года я готовилась к этому моменту. Три года репетировала ответ. Но сейчас, когда ее карие глаза (его глаза) смотрят на меня в упор, я теряю дар речи.

— Почему ты спрашиваешь? — мой голос звучит хрипло.

— В садике у всех есть. У Маши есть, у Дани есть. А у меня нет. Где мой папа?

Я сажусь на край кровати, притягиваю ее к себе. От нее пахнет теплом и сном. Моя девочка.

— Твой папа... он далеко, Аниса. Он живет в другом городе.

— Он плохой? — она поднимает на меня глаза. — Ты говорила, плохих людей не бывает. Бывают плохие поступки.

Умная. Вся в него. Тот же острый ум, та же способность видеть суть.

— Твой папа не плохой, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово. — Просто так сложилось. Он... он очень занятой человек.