Чужие. Променявший на чужих детей (СИ) - Альма Смит Страница 2

— Он меня не любит? — в ее голосе дрожит обида.

Я прижимаю ее крепче.

— Любит, Аниса. Очень любит. Просто... он не знает, как тебе это показать.

Вру. Или не вру? Я сама перестала понимать, где правда. Три года я рисовала его монстром. А сейчас, с этими розами в прихожей, с этой запиской в кармане халата — я чувствую, как моя уверенность трещит по швам.

— А он приедет? — спрашивает Аниса. — Когда-нибудь?

Я смотрю в окно на серое небо и думаю о букете, который стоит в прихожей. О записке. О мужчине, который ждет меня.

— Не знаю, родная, — шепчу я. — Не знаю.

День тянется бесконечно. На тренировках я путаю счета, пропускаю подходы, за что получаю недоуменные взгляды клиентов. Мыслями я постоянно возвращаюсь к белым розам. К его подчерку. К словам «три года — слишком долгий срок, чтобы молчать».

Что он хочет мне сказать? Что ему нужно? Увидеть дочь? Зачем? Он прекрасно жил без нас все это время. У него новая жена, новые дети. Какое ему дело до нас?

К вечеру я принимаю решение. Я пойду. Не ради него — ради себя. Чтобы закрыть эту дверь окончательно. Чтобы посмотреть ему в глаза и сказать все, что думаю. А потом пусть катится обратно в свой Грозный, к своей новой семье.

Мама забирает Анису на вечер, напоив меня чаем с теми самыми пирожками. Я надеваю строгое черное платье, минимум макияжа, волосы собираю в тугой пучок. Броня. Я должна быть в броне.

Отель встречает меня теплым светом, запахом дорогого кофе и тихой музыкой. Администратор провожает меня в ресторан, и я вижу его сразу.

Он сидит за столиком у окна, с видом на Манежную площадь. На нем темно-серый костюм, белая рубашка без галстука. В руке — чашка кофе, но он не пьет, просто держит, глядя куда-то вдаль. За три года он почти не изменился. Разве что у рта появились две жесткие складки, а в карих глазах поселилась какая-то глухая, усталая тоска.

Он чувствует мой взгляд, оборачивается и встает.

— Сумая.

Голос тот же. Низкий, с едва уловимым акцентом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.

— Ахмед.

Я подхожу к столику. Мы стоим друг напротив друга, и между нами — три года молчания, три года боли, три года лжи.

— Спасибо, что пришла, — говорит он. — Присядешь?

Я сажусь напротив. Кладу руки на стол, чтобы он видел — они не дрожат. Он делает то же самое, и я замечаю. Обручальное кольцо. На правой руке. Гладкое золото. Новое.

В груди кольнуло. Глупо. Глупо и смешно. Я ведь знала. Знала, что он женат. Знала, что у него другая жизнь. Но видеть это кольцо — видеть его воочию — оказалось больнее, чем я думала.

— Ты хотел поговорить, — говорю я ровно. — Говори. У меня мало времени.

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно пытается прочитать что-то в моем лице.

— Ты похудела, — говорит он наконец. — И выглядишь уставшей.

— Ты позвал меня, чтобы обсудить мою внешность? — усмехаюсь я. — У тебя три года было на это. А сейчас — ближе к делу.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Знакомый жест. Раньше он так делал, когда устал или когда не знал, как подойти к сложному разговору.

— Я хочу видеть свою дочь, Сумая.

Тишина. Я слышу, как стучит мое сердце. Или это его? Я смотрю в его глаза — черные, глубокие, непроницаемые — и ищу там хоть каплю раскаяния. Не нахожу.

— Не думаю, что это хорошая идея, — мой голос звучит холодно. — Вам не стоит начинать общение.

— Вам? — он чуть приподнимает бровь. — Ты со мной на «вы»?

— А мы разве на «ты»? Прости, привыкла за три года.

— Сумая, — он подается вперед, и я снова чувствую запах его парфюма. Древесный, терпкий. Тот же самый. Он не сменил парфюм за три года. Почему эта мелочь так больно отзывается во мне? — Я понимаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Но Аниса — моя дочь. Я имею право ее видеть.

— Право? — я усмехаюсь. — Ты говоришь мне о праве? Ты, который три года не звонил, не писал, не интересовался, жива ли она вообще? Ты знаешь, какой у нее размер обуви? Знаешь, что она любит на завтрак? Знаешь, как зовут ее лучшую подругу в садике?

Он молчит. По его лицу пробегает тень.

— Я мог бы объяснить...

— Объяснить что? — перебиваю я. — Что ты променял нас на чужих детей? Что та женщина, с которой ты изменял мне, родила тебе новых? Что твое новое кольцо красивее старого? Что ты счастлив без нас? Что?

— Сумая, — его голос становится жестче. — Ты не знаешь всей правды.

— Правды? — я смеюсь, но смех выходит горьким. — Я видела тебя, Ахмед. Своими глазами. Ты выходил из машины с той женщиной. Ты обнимал ее детей. Ты целовал ее. А через неделю я нашла в твоем кабинете свидетельство о браке с ней. Какая еще правда мне нужна?

— Ты нашла свидетельство? — он бледнеет. — Когда?

— Перед отъездом. Ты был в командировке, я зашла за документами на машину и нашла. Красивая бумага. С гербом. С датой, которая стояла через две недели после того, как ты сказал мне, что любишь меня.

— Сумая, послушай...

— Нет, — я встаю. — Это ты послушай. Я пришла сюда, чтобы сказать тебе раз и навсегда: мою дочь ты не увидишь. Ни сейчас. Никогда. Ты сделал свой выбор. Живи с ним. А нас оставь в покое.

Я разворачиваюсь и иду к выходу. Сердце колотится где-то в горле. Я справилась. Я выстояла. Я не дала ему слабины.

— Сумая, постой!

Его голос догоняет меня у самых дверей. Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Ты носишь его, — говорит он тихо. — Кольцо. Я видел цепочку у тебя на шее. Ты носишь мое кольцо.

Я замираю. Цепочка. Кулон с горами. Под ним — кольцо. Его старое кольцо, которое я сняла с него три года назад. Которое он бросил мне тогда со словами «делай что хочешь». Я ношу его все три года, сама не зная зачем.

Я медленно поворачиваюсь. Он стоит у столика, сжимая в руке салфетку. В его глазах — боль. Настоящая, живая боль. Или мне только кажется?

— Это не твое дело, что я ношу, — говорю я тихо. — Прощай, Ахмед.

Я выхожу на улицу. Ночная Москва встречает меня холодным ветром и первыми каплями дождя. Я иду, не разбирая дороги, и только через квартал понимаю, что плачу.

Дура. Какая же я дура.

Я достаю цепочку из-под платья, смотрю на кольцо, которое висит рядом с кулоном. Гладкое золото тускло блестит в свете фонарей.

— Зачем я тебя храню? — шепчу я. — Зачем?

Кольцо молчит. Только дождь стучит по асфальту, смывая следы. Мои следы. Его слова. Нашу историю.

Я убираю цепочку обратно и вызываю такси. Завтра будет новый день. Аниса проснется, мы позавтракаем, пойдем в садик, потом на тренировку. Жизнь продолжается.

Но где-то в глубине души, там, где живет память о его руках, перерезавших пуповину, о его глазах, полных слез в родильной палате, о его голосе, шепчущем «ты подарила мне вечность», — там что-то дрогнуло.

Он сказал, что я не знаю всей правды.

А если я действительно ее не знаю?

Глава 2

Ночь после встречи я почти не сплю.

Ворочаюсь, комкаю одеяло, встаю пить воду, снова ложусь. Аниса спит в своей кроватке — сегодня она почему-то не пришла ко мне, словно почувствовала, что матери нужно побыть одной. Или я просто придумываю лишнее.

Перед глазами стоит его лицо. То, как он побледнел, когда я сказала про свидетельство о браке. То, как смотрел на цепочку у меня на шее. То, как тихо произнес: «Ты носишь мое кольцо».

Зачем я его ношу? Дурацкий вопрос. Я знаю зачем. Потому что часть меня до сих пор не отпустила. Потому что где-то в самой глубине, которую я тщательно замазываю гневом и обидой, живет та девушка, которая стояла с ним в горах и верила в вечность.

— Прекрати, — шепчу я в подушку. — Прекрати себя мучить.

К утру я принимаю решение: блокирую его номер. Стираю все сообщения, которые он пытался отправлять мне три года назад (я ни разу не ответила). Удаляю фотографии из скрытой папки в телефоне. Все. Хватит.

С этого дня — только вперед. Только новая жизнь.

Но, как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах.