Бывшая кавказца. Верну в свой грешный мир - Иман Кальби Страница 12

Но черт возьми, когда я танцевала, когда видела его глаза — я чувствовала не ненависть. Я чувствовала жизнь…

Пять лет я была тенью. Серой мышью. Безликой офисной единицей, которую никто не замечал. Кофе, бумажки, отчеты, метро, кровать, снова кофе. А сейчас... сейчас я снова чувствую себя той, прежней. Живой. Настоящей. Опасной…

Шаги в коридоре.

Я замираю. Сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках, на кончиках пальцев в нервных окончаниях.

Дверь открывается без стука.

Он входит.

Пиджак перекинут через руку, рубашка с закатанными рукавами открывает сильные предплечья с выступающими венами. Верхние пуговицы расстегнуты, видна шея, ключицы, начало грудной клетки с темными волосами. Волосы слегка растрепаны — то ли от танцев, то ли от того, что провел рукой. Глаза блестят — то ли от выпитого, то ли от предвкушения. Скорее, второе.

Он останавливается в дверях. Смотрит на меня. Медленно, с ног до головы.

— Встань, — говорит он тихо.

Я встаю.

— Танцуй.

— Что?

— Танцуй. Как там, в зале. Я хочу видеть это. Без зрителей.

Я сглатываю. Музыки нет. Только тишина и его взгляд. Тяжелый, давящий, возбуждающий…

— Медленно, — добавляет он, когда я мешкаю, — Раздевайся медленно. Как ты умеешь.

Меня снова простреливают воспоминания из прошлого… Я ведь умела его возбуждать… Умела играть на грани до последнего… Подействует ли это сейчас?

Я провожу руками по бедрам, медленно, чувствуя, как ткань скользит под пальцами. Закрываю глаза на секунду — так легче. Представляю, что это не он, что я одна. Но запах... его запах уже здесь, в номере, смешивается с моим страхом и желанием.

Поднимаю руки, запускаю их в волосы, встряхиваю головой. Белая копна падает на плечи, на спину, закрывает лицо. Я смотрю на него сквозь эту завесу.

Он смотрит не дыша. Я вижу, как дернулся его кадык.

Поворачиваюсь спиной. Там, где платье открыто до самого копчика. Медленно, очень медленно тяну вниз молнию… Она жужжит и ткань тут же ослабевает, я придерживаю платье руками, поворачиваюсь к нему лицом и позволяю ему упасть на пол.

Черный шелк ложится у моих ног лужей.

Я стою перед ним в белье. Том самом. Кружево, веревочки, полная открытость сзади. Воздух касается голой кожи, соски затвердели от холода и напряжения, и это видно сквозь полупрозрачное кружево.

— На колени, — его голос садится до хрипоты, почти до шепота.

Я медлю секунду. Смотрю в его глаза. Вижу в них голод. Настоящий, дикий голод.

И опускаюсь на колени. Прямо перед ним, на пушистый ковер. Шерсть щекочет голые колени.

Он подходит. Медленно, хищно, как зверь к добыче. Останавливается в шаге. Я вижу его ноги в дорогих брюках, вижу, как напряжены мышцы под тканью. Вижу выпуклость в районе ширинки, которую он даже не пытается скрыть.

Он протягивает руку и касается моих волос. Перебирает пряди, накручивает на палец, тянет слегка назад, заставляя запрокинуть голову. Потом проводит по щеке — тыльной стороной ладони, нежно, почти ласково. По шее, по ключице, по краю кружева на груди. Пальцы горячие, обжигающие, оставляющие след на коже.

Он опускается на корточки передо мной. Теперь мы на одном уровне. Его глаза — черные, бездонные, с расширенными зрачками, поглощающими свет — смотрят в мои. Я тону в них, как тонула пять лет назад.

— Сегодня я возьму тебя по-разному, Алина, — говорит он тихо, почти ласково, водя пальцем по моей ключице, спускаясь ниже, к краю кружева, обводя край бюстгальтера. — Посмотрим, на что ты способна. Чему научилась за эти годы…

Я молчу. Во рту пересохло так, что язык не ворочается.

— Так это пир или экзамен? — не могу не подколоть его, хоть сил на это все меньше.

Рустам хмыкает.

— Я свою возьму… Но важно ведь другое… — продолжает он, и его палец скользит под кружево, касаясь соска. Я вздрагиваю, дыхание сбивается. — Сегодняшней ночью я закрою свой гештальт. А вот останешься ли ты, захочу ли я тебя оставить надолго — зависит от того, как пройдет эта ночь…

Его палец кружит вокруг соска, дразнит, не касается прямо. Я чувствую, как между ног становится влажно, как пульсирует там в такт сердцебиению.

— Если ты помог брату, то после сегодняшней ночи мы в расчете…

— Уговор таким не был, киска… Я сказал, что возьму тебя себе… Временные рамки мы опустили. Но важно другое- помощь ведь может быть разной… Твоей маме уже понравилось, что ее крышу заделали и деньги появились лишние…

— Я не шлюха… Я не буду спать с тобой только потому, что это на среднесрочную перспективу улучшит мою или их жизнь… Ты решил вопрос жизни и смерти, а дальше…

Он усмехается, всем своим видом показывая, что презирает…

— А дальше я решу, чего ты стоишь, Алина… Ты взялась играть с опасным человеком… Наивная… Я больше не тот Рустам, кто плясал под твою дудку… — его лицо становится хищным и обостренным, — и только мне решать, когда и как это закончится… К тому же… — снова усмехается, — уверена, что так уж тебе противны мои прикосновения? Сколько мужиков у тебя было? Не желаешь сравнить?

Я смотрю на него…

Сердце разрывается на сто тысяч осколков.

Сравнивать не с кем…

Он думает, что у меня были мужчины. Что эти пять лет я с кем-то спала, чему-то научилась, кого-то целовала, под кем-то стонала. А я...

Я не была ни с кем.

Ни одного мужчины после него...

И ведь почему?

Так ярко было с ним, что другие померкли?

Так много он значил?

Тот, кто даже не искал меня. Кто женился на другой. Кто сделал меня «излишком».

Горькая усмешка поднимается изнутри, кривит губы.

— Чему ты усмехаешься? — он замечает. Всегда замечает. Острый, как лезвие.

— Ничему, — шепчу я. — Просто... бери. Я же твой подарок.

Он смотрит еще секунду, изучает мое лицо, ищет подвох. Не находит. Или находит, но ему все равно…

А потом его губы находят мои.

Это не поцелуй. Это наказание. Это голод… Это пять лет разлуки, сжавшиеся в одно мгновение. Он целует жестко, требовательно, его язык врывается в мой рот, его руки впиваются в мои волосы, запрокидывают голову еще сильнее. Я задыхаюсь, таю, отвечаю с той же жадностью, прикусываю его нижнюю губу, чувствую вкус крови — металлический, острый, живой.

Он рычит мне в рот. Рычит, как зверь…

Пусть я ничто для него. Пусть я для себя теперь ничто… пусть он вышвырнет меня после этой ночи, потому что ничем уникальным удивить