Халазия, или на Земле тоже можно жить - Tommy Glub Страница 7

Выдохнув, перед глазами тут же возникает самодовольная улыбка Яна. Он знал всё. Он знал, что ему нужно делать ещё до того, как мы познакомились.

Гад! Будь ты проклят!

Стискиваю челюсти, пока теплое, вязкое что-то медленно стекает по животу, разливаясь липкой сыростью. Резкая боль пронзает тело, вырывая из меня сдавленный стон. Дышу тяжело, словно воздух внутри капсулы вдруг стал плотнее.

Поднимаю голову, хотя веки будто налиты свинцом. Перед глазами всё плывёт. Нужно понять: есть ли шанс выбраться? Заклинившие ремни впиваются в тело, каждый вдох сдавлен, они не дают мне нормально дышать.

Времени мало.

С губ срывается сдавленный вскрик, когда бью по панели кулаком. Кнопки отзываются тупым, раздражающим щелчком. Люк с натужным шипением поднимается, но внезапно застывает, едва приоткрывшись. Только этого мне не хватало! Механизмы капсулы трещат, и нарастающее отчаяние будто сжимает моё горло. Бью по кнопке снова, сильнее. Ноль эффекта. Створка лишь дёргается, словно издевается.

Голова кружится. Постепенно осознаю, что эта тошнота и боль — последствия удара. Я что, стукнулась так сильно, что мозги стали работать медленнее? Ладонь сама собой тянется к виску. Несильный удар кулаком, чтобы собраться, но это только усиливает пульсирующую боль. Чувствую, как что-то тёплое сочится из-под волос, пряди липнут к шее.

Проклятие! Я сбрасываю белоснежную куртку и отстёгиваюсь. Боль в животе рвётся наружу с каждым движением, но мне нельзя думать об этом сейчас. Потом. Если доживу.

Капсула накренилась. Каждое движение даётся с трудом. Гравитация безжалостно тянет меня вниз, вправо. Меня бросает на плечо, и я едва успеваю сгруппироваться, выставив руки вперёд. Ладони сразу же обдираются о выступы и крючки, но это мелочи. Слабость затопляет тело волной, и я снова падаю, тяжело ударяясь о стену.

Сквозь приоткрытый люк слышен свист ветра. Сильного, холодного и морозного. Даже внутри капсулы он пробирает до костей. Не знаю, куда меня выбросило. Может, я на краю скалы? Ещё одно движение — и всё. Не хочу об этом думать, но картинка перед глазами так и рисует: я лечу вниз, а потом...

Я всё ещё жива. Это абсурдно. Чистый воздух Земли врывается внутрь капсулы. В ноздри ударяет его терпкий, свежий аромат, но он не приносит успокоения. Или здесь нет больше радиации… Или мне просто везёт?

Я должна выбираться. Но мысли путаются, и каждое движение отзывается новым всплеском боли. В голове шумит, словно прямо рядом заработала старая вентиляция.

Подтягиваюсь к люку, руками прощупываю поверхность. Каждое движение даётся с трудом. Руки дрожат. Взгляд тянется вверх, но я тут же щурюсь, ослеплённая светом. Солнце. Его лучи настолько яркие, что, кажется, они лишат меня зрения, если я буду смотреть дольше.

А потом лучи перекрывает чья-то тень.

Сердце падает куда-то в пятки. В воздухе тут же ощущается неприятный, кисловато-горький запах. Тёмные глаза смотрят прямо на меня, без единого звука. В этом взгляде что-то хищное, жуткое. Лёгкие будто забывают, как вдыхать воздух, тело сковывает дрожь. Я зажмуриваюсь, не могу выдержать эту тяжесть, но от этого легче не становится.

Всё. Вот и смерть.

Я бежала от неё так долго, пряталась, прорывалась сквозь ад, чтобы в конце концов просто упасть в её лапы?

— Брат, тащи верёвки! Тут девка!

3 глава. Земля пригодна для жизни

Сознание возвращается ко мне не сразу. И спустя какое-то время.

Вокруг темно. Холодный, колючий ветер проходит по коже, заставляя меня невольно дрожать. Пальцы рук и ног онемели, а тело содрогается от неприятного озноба, который никак не получается унять. Я лежу неподвижно, чувствую, как влажная, мягкая земля подо мной пропитывает костюм прохладой. Трава под пальцами мокрая, будто только что прошёл дождь.

Я осторожно шевелюсь, пробую подняться на локти. Но сто́ит мне чуть приподняться, как на плечи ложатся тяжёлые, сильные руки. Я вздрагиваю, инстинктивно напрягаюсь, но они уверенно и жёстко укладывают меня обратно.

— Лежи, — звучит низкий, грубый голос.

Голова кружится, а позвоночник болит при каждом движении. Как будто всё тело прошло через мясорубку, и теперь каждая мышца ноет и тянет. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться на слабом, дрожащем свете впереди. Это костёр — маленький, словно собранный наспех. Вообще-то, я до этого никогда не видела вживую костры. Но он выглядит точь в точь, как на видео, которые мы смотрели с братом. Его тусклый свет освещает две фигуры неподалёку, но разглядеть что-либо толком невозможно.

И перед глазами всё двоится.

— Да ладно, нам каждый человек нужен. На счету каждая душа. Придёт в себя окончательно, и мы узнаем, в чём она хороша.

Этот голос звучит низко и устало, будто его обладатель слишком долго не спал. Я слышу его, но слова словно проходят мимо меня. Голова отказывается воспринимать информацию. Всё, о чём я могу думать — о боли. Она заглушает все мысли.

— Я пришла в себя, — бормочу я, хотя сама сомневаюсь в этом. Голова пульсирует, мысли путаются. Меня тошнит, неприятная горечь подступает к горлу. Непонятно, от чего это больше — от голода или от возможного сотрясения. В таком состоянии я вряд ли смогу что-то здраво анализировать… Хотя, если бы я была на станции, это бы всё равно ничего не изменило. Там я вообще-то была в медотсеке только раз — мама водила, когда у меня был сильный кашель.

Сейчас бы меня там просто убили.

— Не совсем, — голос звучит ближе, обволакивая меня своей хрипотой. — Ты приходишь в себя раз в час уже полночи и всё время что-то бормочешь.

Чьи-то тени мелькают перед глазами, но я не могу сосредоточиться, будто смотрю сквозь мутное стекло. Тело тяжёлое, словно налитое свинцом, движения вязкие. Я приоткрываю губы:

— Мне плохо…

Слова даются с трудом, язык будто не слушается. Даже если бы я захотела, не смогла бы закричать или сопротивляться. Я до сих пор не знаю, кто эти люди. Лица их расплываются в полутьме, превращаясь в нечёткие силуэты. Но если они не убили меня сразу, значит, возможно, и не собираются.

— Верю, — звучит ответ, спокойный и холодный, но не злой. — Всё, что у меня было, я уже дал. Поэтому сейчас тебя снова вырубит, а утром ты, наверное, сможешь стоять на ногах.

Это «наверное» пробирает до дрожи. Тревога сворачивается в тугой клубок в груди, но сделать я ничего не могу. Веки тяжёлые, я ничего не могу разглядеть…

Я кривлюсь, укладываясь и ощущая, что сон снова приятно и мягко накрывает, убаюкивает и хочется только прикрыть всё такие же