Тот, кто вырезал моё сердце - Кассиан Маринер Страница 7

Он молчал. Только пальцы, сжимающие край рубахи, побелели.

— Вода высохнет, — продолжил я, обходя его кругом, как хищник жертву. — Дерево ссохнется. Замок расшатается. Твое решение — временное, как и всё в этом мире. Ты создал иллюзию прочности.

— Но сейчас он держит, — тихо ответил он.

Я остановился. Голос у него был странный. Хрипловатый, но с какой-то мягкой, вибрирующей нотой в глубине. Неприятный голос. Слишком… проникающий.

— Что ты сказал? — я сузил глаза.

Он поднял на меня взгляд. В глубине его страха я увидел искру. Упрямство. То самое качество, которое заставляет росток бамбука пробивать камень.

— Я сказал, что сейчас он держит, Мастер. Задача была — собрать до рассвета. Я собрал. Если бы я начал подгонять резцом в темноте, я бы испортил грани. Иногда... иногда нужно уступить природе, чтобы победить.

Я почувствовал, как мои брови ползут вверх. Уступить, чтобы победить. Даосская философия из уст оборвыша?

— Ты дерзок, — констатировал я. — И у тебя слишком длинный язык для того, кто стоит на пороге голодной смерти.

Я подошел к нему вплотную. Он был ниже меня на голову. От него пахло дешевым мылом и старой пылью, но сквозь этот запах пробивалось что-то еще. Едва уловимый аромат. Что-то травяное, сладковатое, как сушеная мята.

Странно. Обычно от мужчин пахнет потом и табаком. Я перевел взгляд на его грудь. Она была плоской, но рубаха натянулась странно, словно под ней было что-то жесткое. Бинты? Ранен?

— Что у тебя там? — я ткнул пальцем в сторону его ключицы.

Лин И отшатнулся, прижав руки к груди, словно защищаясь. В его глазах мелькнула паника.

— Старая рана, Мастер! — выпалил он слишком быстро. — Упал с дерева в детстве. Ребра... они срослись неправильно. Я бинтую их, чтобы не болели от работы.

Ложь. Я слышал фальшь в его голосе так же ясно, как слышу трещину в фарфоре. Но какая мне разница? Если он калека, это его проблемы. Главное, чтобы руки работали.

— Руки, — потребовал я.

Он протянул ладони. Я взял его за запястье. Кость тонкая, хрупкая. Кожа на тыльной стороне ладони нежная, несмотря на грязь и мозоли на подушечках. Пульс бился быстро, как у пойманной птицы.

Эти руки не держали топор дровосека. Они не таскали камни. Это были руки ремесленника, может быть, резчика печатей или переписчика.

— Слабые, — вынес я вердикт, отпуская его руку с легким пренебрежением. — Ты не сможешь держать балку крыши. Ты не сможешь работать с дубом. Ты бесполезен для грубой работы.

Лин И опустил голову, его плечи поникли. Я видел, как надежда умирает в нем. Это доставило мне странное, горькое удовлетворение. Лучше сломать его сейчас, чем он подведет меня в ответственный момент.

— Уходи, — сказал я, отворачиваясь. — Шэнь даст тебе мешок риса на дорогу.

— Нет.

Слово прозвучало тихо, но твердо. Я медленно повернулся.

— Что?

Лин И стоял прямо. Его лицо побледнело еще сильнее, но в глазах горел огонь отчаяния.

— Я не уйду. Я не могу держать балку крыши, но я могу рассчитать её нагрузку. Я не могу работать с дубом силой, но я знаю, как его уговорить. Вы ищете не быка, Мастер Хань. Быков полно на рынке. Вы ищете руки, которые могут чувствовать то, что чувствуете вы. — Он шагнул к верстаку, схватил долото и кусок ненужной сосновой доски. — Смотрите!

Прежде чем я успел остановить его, он ударил долотом по дереву. Одним движением. Плавным, резким и невероятно точным. Стружка взвилась в воздух, закручиваясь в идеальную спираль. Тонкая, почти прозрачная. Он сделал еще движение. И еще.

За три удара сердца он вырезал на доске иероглиф "Небо". Линии были чистыми, глубокими и уверенными. Без разметки и без черновика.

Он положил долото и посмотрел на меня. Дыхание его было тяжелым. Я смотрел на иероглиф. Угол наклона штриха был идеален. Нажим — безупречен. В этом мальчишке жила искра. Крошечная, заваленная мусором земной жизни, но искра истинного таланта. Таланта, который дается не обучением, а рождением. То, что мы, бессмертные, называем "Даром Небес". Было бы преступлением выгнать его. И было бы скучно.

— Ты останешься, — произнес я наконец.

Лин И выдохнул, и его колени подогнулись. Он оперся о верстак, чтобы не упасть.

— Но не думай, что ты стал учеником, — мой голос снова стал ледяным. — Ты — слуга. Чернорабочий. Ты будешь мести стружку, точить инструменты, варить клей и таскать воду. Ты будешь спать в чулане и есть объедки. И если я увижу, что ты халтуришь — вылетишь за ворота быстрее, чем успеешь моргнуть.

— Спасибо, Мастер! — он снова поклонился, и в его голосе звенела неподдельная радость. Глупец. Он благодарил меня за рабство.

— А теперь вернись к балке, — я указал на черное бревно. — У тебя осталось два с половиной дня. И помни: я хочу видеть в ней свое отражение. Не мутное пятно, а каждую ресницу.

Я развернулся и пошел прочь, к своему чертежному столу.

* * *

Весь день я чувствовал его присутствие спиной.

Обычно я работаю в одиночестве. Присутствие людей раздражает меня. Их ауры мутные, их мысли громкие и бессвязные. Но присутствие Лин И было... терпимым.

Он был тихим. Не вздыхал, не шаркал ногами, не бормотал под нос песни, как это делали предыдущие работники. Он словно растворился в работе. Только ритмичное шурх-шурх напоминало о том, что я не один. Это успокаивало. Словно в мастерской завелся домовой дух.

Я работал над чертежами Павильона Тысячи Осеней. Императорский заказ. Проклятый проект. Развернул свиток. Чертеж был сложным. Павильон должен стоять на острове посреди искусственного озера. Император хотел, чтобы здание "парило" над водой, как цветок лотоса. Никаких массивных свай, никаких видимых опор.

Архитекторы Гильдии отказались, сказав, что это невозможно. Что крыша обрушится под собственной тяжестью, если не поставить лес колонн. Дураки. Они мыслят камнем, а не деревом.

Я знал, как это сделать. Система консолей доугун. Сложное переплетение кронштейнов, которые передают нагрузку от широкой крыши на центральный стержень. Это как дерево: один ствол держит огромную крону.

Но проблема была в материале. Мне нужны были балки особой длины и гибкости. И мне нужны были люди, способные собрать этот конструктор с точностью до миллиметра.

Посмотрел на свои руки.