Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак Страница 61

— Мой сын влюблен в тебя, Майя, — говорит Варад как о чем-то само собой разумеющемся.

Воздух покидает легкие.

Я хочу ему верить.

Хочу так сильно, что кости ноют от желания.

— Я этого не планировал. Но от этого правда не становится менее истинной. Я вижу это в его глазах, когда он смотрит на тебя. И в его ярости, когда на тебя смотрит кто-то другой. — Он наконец смотрит на меня. — И я хочу, чтобы мой сын был счастлив.

А почему тогда ты убил его мать?

— Я готов отложить эту многолетнюю войну ради него. Если ты дорожишь Зевейром, а я подозреваю, что это так, возможно, ты сможешь сделать то же самое. Представь: настоящий союз между нашими королевствами? Основанный на доверии? Ничто не сможет нас остановить.

Если он догадывается о плане с фестивалем, это искусный ход. Предложить милосердие, прежде чем я совершу преступление. Заманить в ловушку, чтобы я выдала себя.

Он ждет ответа, но я молчу.

— Почему вы назвали меня королевой Майей? — спрашиваю я, скрещивая руки и защищаясь от пронизывающего воздуха. — Фарамир будет королем, не Зевейр.

Варад проводит резцами по нижней губе, и снова этот жест так напоминает мне Зева, что сердце замирает.

Я ненавижу его.

Ненавижу человека, который убил мою мать, но так похож на моего мужа.

— Фарамир… мягко говоря, неуравновешен, — говорит Варад, хмурясь. — Это моя вина. Он не получил той материнской теплоты, что досталась Зевейру. Мой старший сын излишне жесток. Злобен. Он неподходящий король для Арбинжа.

От слов Варада стынет кровь.

— Вы хотите, чтобы Зевейр стал королем? — шепчу я, широко открыв глаза. Он кивает. — А как же Фарамир? Он не отступит просто так.

Варад протирает глаза ладонями.

— Нет. Не отступит. Если я смогу обеспечить союз с Волкой, возможно, он согласится жениться на их принцессе и править их островом. Если же нет… — он замолкает, на его лице появляется мрачное выражение.

Кровь закипает.

— Вы хотите разрушить жизнь невинной девушки, выдав за него?

Конечно, хочет. Он был бы вполне доволен, если бы я вышла за его безумного сына. Пока Зев не разрушил его планы.

Острые зеленые глаза впиваются в меня, губы сжаты в тонкую линию.

— Я делаю, что должен. Ты можешь считать меня монстром, Майя, но я действительно люблю своих сыновей. Обоих. И, как я сказал, Зевейр любит тебя. Оставь обиды в прошлом и подумай, чего хочешь ты. Все это может стать твоим.

Я обдумываю его слова. Через несколько минут он поднимается и возвращается во дворец.

Я не замечаю, сколько времени остаюсь в садах после его ухода.

Мой сын влюблен в тебя.

Смаргиваю слезы. Непроизвольно взгляд падает на обручальное кольцо — зеркальное отражение материнского кулона.

С судорожным вздохом я крепко сжимаю его, и острый кончик слезы болезненно впивается в кожу. Шторм, который ее убил, все еще живет во мне. Ничто не может унять гром в моей груди.

Может, он и способен забыть прошлое.

Но я — нет.

Глава 47



Зева нет уже неделю.

Прошлой ночью была буря. Все это время я провела, свернувшись калачиком под одеялом и прижав ладони к ушам, мое лицо намокло от слез. Я то ли заснула, то ли отключилась — не знаю, но на следующее утро проснулась с острым чувством отвращения к самой себе.

— Не желаете взглянуть на схему рассадки гостей? — спрашивает Фарзина, вырывая меня из раздумий.

— Ой, нет, все в порядке. Уверена, там все идеально.

Ее улыбка становится шире, на левой щеке задорно вспыхивает ямочка.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она. — Я заберу ваше платье у швеи. Поверить не могу, что до Фестиваля осталась всего неделя! Скоро начнут прибывать гости.

Я не могу разделить восторг Фарзины — чувство вины, замешательство и нерешительность разрывают меня на части.

— Жду не дождусь.

Я улыбаюсь ей так, будто все хорошо. Будто не проплакала всю ночь в подушку Зева. Будто не целовала одного мужчину, думая при этом о другом. Ложь отдает горечью на языке, но я все равно ее проглатываю.

Я научилась мастерски притворяться.

Все должно быть просто.

Проникнуть. Отравить. Править.

Так почему же сердце сжимается каждый раз, когда я вспоминаю улыбку Зева? Почему руки дрожат, когда я касаюсь Дака? Словно тело уже решило, что принадлежит кому-то другому, и оно не станет его предавать.

Хотя я уже предала.



День проходит как в тумане. Не помню, что ела на обед, какие раны лечила и кто из стражников следовал за мной по пятам в коридорах. Когда солнце заходит за горизонт, я плетусь по тоннелям Даврана. Теперь они мне знакомы. Даже факел не нужен.

Дак уже ждет. Он тут же заключает меня в объятия. Не могу сказать, что мне это неприятно — он теплый и родной. Он заботится обо мне. Любит меня. Он мой друг. Вот только все это кажется неправильным, ведь он думает, что мои чувства не изменились.

— На, попробуй, — говорит он, протягивая мне слоеную выпечку. — Арбинжийцы могут быть редкостными козлами, но их еда? Восхитительна.

Я заталкиваю угощение в рот одним махом.

Дак усмехается.

— Ах, эти твои манеры истинной леди. Одна из вещей, которые я люблю в тебе больше всего.

Я смеюсь слишком громко, будто если буду хохотать до упаду, то не замечу холода, сковывающего меня изнутри. Замечает ли Дак, что моя улыбка не касается глаз? Я жую и глотаю, хотя стены вокруг будто смыкаются.

Дак смахивает крошку с уголка моего рта.

— Прошлой ночью была буря, — аккуратно говорит он. — Ты как, в порядке?

— Да, — лгу я. Мне не хочется говорить об этом.

— Могла бы спуститься сюда. Я ждал тебя. Думал, понадоблюсь.

В его словах сквозит меланхолия, она же читается в поникших плечах.

— Я стала лучше справляться в одиночку.

Снова ложь.

— А что ты делал во время бурь после моего отъезда? У тебя, должно быть, куча свободного времени, раз больше не нужно нянчиться со мной.

— Ты же знаешь, я никогда не считал это обязанностью, — мягко говорит он, убирая прядь волос с моего лица. Он не замечает, как напрягается моя спина, когда он придвигается ближе. Дак шумно выдыхает, о чем-то раздумывая. — Вообще-то, мне кажется, после твоего отъезда бурь не было.