Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер Страница 6

Сопение стало тяжелее.

— Слышал? — спросила я Рида.

Он кивнул, пряча улыбку.

Когда они ушли, на прилавке остались медяки, сверток угля и маленький кривой гвоздь, который Рид, видимо, выложил из кармана вместо благодарности. Я посмотрела на гвоздь, потом сунула его в ящик. Пригодится. В моей лавке даже кривые вещи рано или поздно находили работу.

Второй пациент пришел ближе к полудню.

Девочку принесла мать, мокрая от дождя и страха. Девочка висела у нее на руках слишком тихо, лицо горело, ресницы слиплись, губы стали сухими и темными. Мать сразу начала говорить много, сбивчиво: вчера кашляла, ночью озноб, утром не проснулась, муж уехал с обозом, денег нет, но она принесла...

Она стала вытаскивать из-за пазухи тряпичный узел.

Я остановила ее рукой.

— Потом.

— Там яйца, госпожа. Шесть. Одно треснуло, но оно свежее, я утром...

— Потом, — повторила я. — На стол.

Женщина положила ребенка так осторожно, будто боялась, что девочка рассыплется.

Я не любила детскую горячку.

Сломанные кости, ожоги, ножевые раны — все это было честнее. У них были края. Боль стояла там, где ее видно. А горячка пряталась внутри, забиралась под кожу, в легкие, в кровь, в сон. Сидела тихо, пока взрослые бегали вокруг и просили богов, лекарей, соседей, кого угодно — только бы ребенок снова открыл глаза.

Я наклонилась над девочкой. Лет пять, может шесть. Светлые волосы прилипли к вискам. На шее билась тонкая жилка.

— Имя?

— Мала.

Имя ударило неприятно. Маленькое. Домашнее. Такое имя обычно дают, когда ребенок рождается слабым, а потом привыкают и уже не меняют.

— Когда пила последний раз?

— На рассвете. Два глотка.

— Рвота была?

— Нет. Только жар. И она... она будто не слышит.

Я проверила зрачки, дыхание, живот. Потом осторожно коснулась ладонью груди и закрыла глаза.

Не драконий огонь. Не проклятая искра. Простая человеческая горячка, но глубокая, с привкусом речной сырости. Таких много шло после дождей, когда дети бегали босиком по затопленным дворам, а потом спали у холодных стен.

— Она останется здесь до вечера, — сказала я.

Женщина побледнела.

— Я не могу заплатить за...

— Я не сказала про плату.

— Но...

— У вас есть кто-то дома?

— Младший. Ему два года. Соседка смотрит.

— Идите к нему. Вернетесь, когда солнце сядет. Если станет хуже, за вами пошлют Руту.

Мать не двинулась.

Я знала этот взгляд. Женщина не хотела оставлять ребенка незнакомому человеку, но уже принесла ее ко мне, потому что дома девочка могла умереть. Доверие не появлялось от слов “я помогу”. Оно появлялось, когда ты отдавал самое дорогое и не знал, вернут ли.

— Сядьте, — сказала я мягче. — На пять минут. Потом пойдете.

Она села у стены, вцепившись в тряпичный узел с яйцами.

Я работала молча. Раздела девочку до рубашки, обтерла водой с уксусом, растерла ступни шерстяной тряпкой, поставила на живот теплую ткань с горькой солью. Отвар из чернокорня пришлось разбавить медом, иначе ребенок не проглотил бы. Для глубокого жара я взяла не иглу, а медную ложку: нагрела, остудила до нужной меры, провела по печати у ключицы. Кожа под ложкой покраснела, потом стала влажной.

Мала застонала.

Мать всхлипнула, но не бросилась к столу. За это я ее уважала.

— Хорошо, — сказала я. — Слышите? Она спорит. Значит, еще здесь.

Женщина посмотрела на меня так, будто я сказала что-то святое. На самом деле я просто сказала правду.

После полудня Мала уснула легче. Жар не ушел, но перестал подниматься. Я перенесла ее на узкую лежанку за занавесью, где у меня обычно отсыпались те, кому нельзя было сразу идти домой. Мать все же ушла, оставив яйца на прилавке и три медяка рядом. Я два медяка вернула ей в карман плаща, когда она не смотрела.

Третий посетитель не был больным.

Это стало понятно сразу, потому что больные входили иначе. Одни торопились, будто если успеют рассказать все быстро, боль испугается и отступит. Другие, наоборот, двигались медленно, экономя силы. Этот вошел как человек, который считал чужой воздух своей собственностью.

Купец Фаррик Нойш. Красное лицо, короткая борода, слишком широкие рукава. Он торговал тканями и красками, а еще любил говорить “мы же соседи”, хотя жил на верхней улице и по нижней ходил только тогда, когда хотел купить что-то дешевле.

За ним стоял мальчик-носильщик с забинтованным предплечьем. Повязка была моя. Вчера я накладывала ее после того, как на мальчишку пролили едкий закрепитель для краски.

— Госпожа Тарн, — начал Фаррик сладко. — Надо бы посмотреть руку.

— Садись, Ярс, — сказала я носильщику.

Мальчик сел.

Фаррик положил на прилавок две монеты.

Я посмотрела на них.

— Это за что?

— За перевязку.

— Этого хватит на чистую ткань.

— Так ткань же ваша.

— Теперь понимаю, как вы разбогатели.

Фаррик улыбнулся не глазами.

— Время трудное.

Я сняла повязку с руки Ярса. Кожа заживала плохо: края ожога раздражены, внизу появилась желтая влага. Мальчик молчал, смотрел в пол. Лет двенадцать. Плечи острые, запястья тонкие, под ногтями въевшаяся синяя краска.

— Он работал сегодня? — спросила я.

— Немного помогал.

— Я сказала вчера: не мочить, не носить тяжести, не работать с краской.

— У меня лавка, госпожа Тарн. Люди не могут лежать из-за каждой царапины.

Я подняла взгляд.

— Тогда зачем вы пришли?

— Ну, чтобы вы снова помазали.

— Чтобы потом он снова пошел таскать мокрую ткань?

Фаррик развел руками.

— Я же не могу держать его на подушках. Он ест мой хлеб.

Я услышала, как за занавесью Мала закашлялась во сне. Маленький, сорванный звук. Ярс дернулся, будто хотел встать и помочь, хотя сам держал больную руку на коленях.

Фаррик не повернул головы.

Я взяла с полки чистую банку. Не ту, что обычно давала бедным. Лучше. Дороже. С серебристым налетом на поверхности мази.

— Это остановит гниение, если руке дадут покой. Полный. Семь дней.

— Семь?

— Да.

— У меня поставка через два дня.

— Тогда таскайте сами.

Он моргнул.

— Вы шутите?

— Нет.

— Вы не имеете права вмешиваться в мои дела.

Я закрыла банку крышкой.

— А вы не имеете права приводить ко мне ребенка, портить мою работу и ждать, что я буду чинить его по