Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына

Пролог. Пепел в детской

Пролог. Пепел в детской

В Черном Кряже ребенок плакал редко.

Тивен Драугар родился с таким огнем, что в первую неделю после его появления на свет слуги ходили мимо детской с мокрыми полотенцами на руках, а каменные стены вокруг колыбели трижды покрывались тонкой сеткой трещин. Его жар не был злым. Просто маленькое тело не умело держать силу, которая досталась ему по крови.

Меня позвали к нему на девятую ночь после осеннего равноденствия.

Я помнила эту ночь потом слишком хорошо: вкус железа на языке, мокрый край плаща на запястье, слабый запах лаванды от перевязочной, где я только что закончила промывать ожог кухаркиному сыну. В коридоре было холодно, хотя в Черном Кряже никогда не мерзли те, кому дозволено жить ближе к родовому огню.

Мальчишка-посыльный в сером камзоле остановился у двери лекарской комнаты и даже не поклонился. Лицо у него было белым, как мука.

— Госпожа Тарн, вас требуют в северное крыло.

— Тивен? — спросила я, уже вытаскивая из шкафа кожаный браслет с иглами.

Он дернул плечом.

— Старший хранитель велел идти немедленно.

Не отец ребенка. Не кормилица. Не сам Эррен.

Харвик Морн.

Я застегнула браслет на левом запястье. Медные иглы легли вдоль руки знакомым весом: семь тонких, две широкие, одна с полым стержнем для вытягивания яда. Все на месте. Еще я взяла коробку с успокаивающими травами, банку с жирной мазью от ожогов и маленькую жаровню, которую носила к Тивену, когда его огонь начинал рваться через кожу.

Мальчишка смотрел на мои руки так, будто ждал, что они сейчас вспыхнут.

— Что случилось? — спросила я.

Он сглотнул.

— Мне не сказали.

В Черном Кряже не говорили лишнего тем, кто стоял ниже по праву крови. Я была целительницей, не родичем. У меня была комната под крышей, рабочее место в перевязочной и право входить в детскую наследника только потому, что Тивен успокаивался от моих печатей быстрее, чем от песен кормилиц.

Этого хватало, чтобы на меня смотрели с осторожностью.

И слишком мало, чтобы мне доверяли.

Я пошла за посыльным.

Коридоры северного крыла тянулись длинными каменными кишками. Узкие окна были закрыты ставнями, под потолком горели янтарные чаши, и свет от них ложился на стены неровными пятнами. Обычно ночью здесь слышались шаги дозорных, шепот слуг, тихий звон посуды из малой кухни.

Сейчас было пусто.

Так пусто, что я слышала, как в моей коробке перекатываются сухие стебли вербены.

На повороте к детской меня ударил запах гари.

Не кухонного дыма и не свечного фитиля. Драконий огонь пах иначе: горячим камнем, смолой, медом, если сила чистая, и горькой золой, если ее заставили сжечь то, что она не должна была касаться.

Я остановилась.

— Дальше сама, — сказал посыльный и отступил.

— Кто внутри?

Он не ответил. Развернулся и почти побежал назад, стараясь не смотреть на дверь детской.

Дверь была открыта.

У порога лежал первый стражник.

Я сначала увидела сапог. Потом темную складку плаща, пальцы, сжатые вокруг рукояти меча, и тонкий черный след на камне, будто кто-то провел по полу обугленной веревкой. Стражник был мертв. Лицо его отвернулось к стене, волосы у виска спеклись от жара.

Второй лежал внутри, у окна.

Я вошла.

Комната Тивена всегда была слишком большой для ребенка. Высокий потолок, тяжелые шторы, резные столбы у колыбели, чаша с родовым огнем на низкой тумбе. На стенах висели драконьи узоры, чтобы малыш привыкал к линии рода еще до того, как научится говорить. Кормилица жаловалась, что от них детям снятся когти.

Тивен никогда не плакал от этих узоров. Он плакал от чужих рук.

Теперь колыбель была пуста.

Одна ее сторона почернела. Белая ткань свисала клочьями. На матрасе остался отпечаток маленького тела, вокруг которого пепел лег тонким кругом, почти правильным. Слишком правильным.

Я поставила коробку на стол. Пальцы стали холодными так резко, что застежка на браслете царапнула кожу.

— Где он? — спросила я.

Мой голос прозвучал тихо. В такой комнате нельзя было кричать. Крик только делал правду хуже.

У окна стояли трое.

Харвик Морн, старший хранитель родового права, высокий, сухой, в темном одеянии с серебряной цепью на груди. Рядом с ним двое членов совета, которых я знала по лицам, но не по именам: они приходили на осмотры Тивена не как родные, а как люди, проверяющие ценность будущего наследника. У одного на рукаве была кровь. Не его, судя по спокойному лицу.

Харвик повернулся ко мне.

— Вот и она.

Не “целительница”. Не “Найра”. Даже не “госпожа Тарн”.

Она.

Я посмотрела мимо него, на окно. Внутренняя створка была раскрыта, шторы надорваны. На деревянной раме темнела печать — мой знак, три медных штриха в круге. Так я запирала жар на коже ребенка, когда его огонь начинал кусаться.

Только моя печать никогда не выглядела так.

Слишком ровная. Слишком сухая. Без потека крови в нижнем штрихе, который всегда появлялся, если я ставила знак быстро.

Я сделала шаг к окну.

Один из советников перекрыл мне путь.

— Не трогать.

— Это не моя работа, — сказала я.

Харвик медленно поднял брови.

— Что именно?

— Печать. Ее перенесли. Или срисовали.

— Ты только вошла и уже знаешь, что след подделан?

Я заставила себя дышать ровно. В комнате стоял жар, но мне было холодно под ребрами.

— Потому что я знаю, как работаю.

— Удобное объяснение.

На столе у колыбели лежали травы.

Мои травы.

Сухие листья синей мяты, корень дримницы, измельченная кора горького ясенца. Смесь для глубокого сна, которую запрещали давать детям с драконьим огнем без второго целителя рядом. В моих коробках такие травы хранились отдельно, под сургучом.

Я подошла ближе и увидела на тарелке медную иглу.

Одну из моих широких.

Рука сама метнулась к браслету. Семь тонких. Одна широкая. Одна с полым стержнем.

Одной широкой не хватало.

Я помнила, как утром отстегивала ее, чтобы промыть после лечения солдата. Помнила, как положила на край стола в перевязочной. Потом пришла кормилица Тивена, потом кухаркин сын с ожогом, потом посыльный...

Слишком много рук. Слишком много дверей.

— Это взяли из моей комнаты, — сказала я.

Советник с кровью на рукаве усмехнулся.

— Или ты забыла, что