Его грешная одержимость - Виктория Кузьмина Страница 5

Я останавливаюсь напротив брата, он, повернувшись ко мне, достаёт из ящика стола шкатулку. Чёрную, с гравировкой на крышке, которую я не могу разобрать. В ней лежит длинный браслет, похожий на наруч, тонкий, почти прозрачный, с прожилками металла внутри, которые переливаются на свету, словно живые.

Аргон берёт мою руку, аккуратно, и надевает его, защёлкивая. Браслет полностью скрывает метку, обхватывает запястье плотно, но не давит, вот только проблема в том, что он похож на тонкое стекло, которое можно разбить одним неловким движением. Я непонимающе смотрю на него, провожу пальцами по поверхности, и Аргон говорит тихо, почти шёпотом, наклоняясь ближе:

— Это... это блокиратор метки, — его голос серьёзный, и в нём слышится что-то, что заставляет меня замереть. — Всего в мире таких два. Он работает недолго и очень хрупкий. Если ты повредишь его тебе конец. Метка проснется, и Каин почувствует тебя мгновенно.

Он сжимает мою руку, и в его глазах я вижу страх, который он так редко показывает, и от этого внутри всё холодеет.

— В доме Деза есть вакансия горничной, мы хотели подослать еще одного нашего человека… но раз выхода больше нет, — продолжает он, не отпуская мою руку. — И ты поедешь туда. Мы не можем доверить это дело никому, кроме нашей семьи.

Я это понимала и сама, ещё до того, как он сказал, потому что это логично, потому что никто другой не справится, никто не будет рисковать так, как рискую я, ведь на кону жизнь моего сына.

У нас не было вариантов, кроме этого. Вообще никаких. Либо я пойду туда, либо Кай умрёт, и это не выбор, потому что выбора нет, когда речь идёт о жизни ребёнка.

— Твой человек поможет?

— Да, — кивает Аргон, и в его взгляде мелькает что-то, что я не могу определить. — Ему можно верить на все сто процентов. Он устроит тебе собеседование.

Глава 4. Обещаешь?

Его комната как маленький океанариум, и я каждый раз, входя сюда, чувствую, как внутри что-то тёплое разливается, потому что это его мир. Его маленький безопасный мир, где нет больниц, уколов и боли.

Кай обожает китов и мечтает увидеть хоть одного вживую, и он говорил мне вчера, засыпая, что, когда вырастет, обязательно поплывёт в океан и найдёт самого большого кита на свете. Поздоровается с ним.

Тут стоит два аквариума с рыбками. В одном золотые, в другом неоновые, светящиеся в темноте. Аквариум с маленькими черепашками, которые медленно ползают по камням, и Кай кормит их и разговаривает с ними, спрашивает, как дела, не холодно ли им.

Мы лежим в обнимку с ним на его кроватке, узкой, детской, с бортиками, чтобы он не упал во сне, и я перебираю его волосы на макушке, мягкие, почти белые как у Каина.

Пока он смотрит на проекторе, как морские звёздочки перебирают лапками по дну моря, медленно, плавно, и его заботит каждая из них. Он спросил сегодня, холодно ли им на дне, не грустно ли им без мамы, и я не знала, что ответить, потому что как объяснить ребёнку, что у морских звёзд нет мам в том понимании, в каком он думает.

Я вспоминаю, как мы в первый раз поехали с ним в центр города, в гастролирующий дельфинарий. Он был так счастлив, когда ему разрешили поплавать с инструктором и поиграть в мяч с дельфином. Смеялся так громко, что все вокруг оборачивались и улыбались, потому что его радость была заразительной. Чистой. Детской. Радостью, которую невозможно подделать. Восторгом светилась каждая черточка его лица, каждая морщинка у глаз, когда он щурился от счастья.

А сейчас он грустит из-за того, что мне придётся уехать от него, и это разрывает меня на части, потому что я не хочу уезжать, не хочу оставлять его, но выбора нет.

Он так мал. Ему четыре года, но большую часть времени, что прожил, провёл в больнице и я помню, как он плакал в первый раз, когда ему ставили катетер. Как я держала его за руку и обещала, что всё будет хорошо, что скоро мы поедем домой. Хотя, я даже не знала, правда ли это.

Я там всю беременность провела. В палате на третьем этаже, где окна выходили на свалку. Смотрела на неё и думала, что если мой ребёнок родится живым, если он выживет, то я сделаю всё, чтобы он никогда не видел этой свалки, этой грязи, этого ужаса.

Когда немного раскачалась и пришла в себя я узнала, что беременна. Это был шок. Удар, который я не ожидала, а врачи сказали, что это чудо. Такого не бывает, что не пробуждённая омега не может забеременеть.

Дяде с братом пришлось заплатить очень приличную сумму денег врачам за секретность. Они все как один кричали о прорыве и упущении возможностей, хотели забрать меня в исследовательский центр. Изучать.

Непробуждённая беременная омега. Доминантная. Прорыв. Невозможно. Все кричали как один об исследованиях, шансах и прочем, и мне пришлось подписать кучу бумаг, в которых я отказывалась от любых претензий к врачам, если что-то пойдёт не так.

Но был и минус, о котором я узнала только на четвёртом месяце беременности, когда начались проблемы. Яд, которым меня отравили поразил и ребенка. Врачи говорили, что ребёнок не выживет, что нужно прервать беременность пока не поздно. Я ценнее. Мои гормоны в будущем могут помочь пробудится другим омегам. Говорили так, словно я мышь для опытов и уже раздала себя на исследования.

Его жизнь вымоленное и выстраданное чудо, которое я выцарапала у судьбы зубами, ногтями, молясь каждую ночь, чтобы он родился живым, чтобы он дышал, чтобы у него было сердцебиение.

Вот только он болен.

Его органы не могут работать как у всех, печень, почки, селезёнка — всё поражено ядом, который до сих пор циркулирует в его крови, медленно, но неумолимо разрушая его изнутри. У него нет достаточно сильных альфа-гормонов для подавления отравы, потому что он родился на пограничье, как и я, и сколько бы врачи ни чистили и ни переливали кровь. Всё бесполезно. Всё возвращается обратно через несколько недель.

Искусственная кровь не подходила, потому что в ней нет живых гормонов. Кровь семьи тоже не подходила. Доноры-альфы тоже не помогали, потому что их кровь работала только временно, давала облегчение на месяц, может, два, а