Его грешная одержимость - Виктория Кузьмина Страница 4

Он разворачивается и идёт по тропинке обратно, не оглядываясь, потому что если обернётся, то не уйдёт. Останется сидеть там до утра, до вечера, до следующего дня, как уже делал не раз.

Дверь розария скрипит, закрываясь за ним, и этот звук эхом отдаётся в пустоте, которая осталась в его груди на месте, где когда-то было сердце. Теперь его там нет. Потому что оно навсегда в её руках. Под двумя метрами земли.

Глава 3. Безысходность

— Врачи бессильны.

Эти слова как гром среди ясного неба звучат в кабинете брата, и я ярко ощущаю, как меня начинает трясти. Перед глазами темнеет, словно кто-то медленно выключает свет в комнате, и я пытаюсь зацепиться взглядом за что-то, за стол, за лицо Мирея, но всё плывёт, расползается по краям.

— Как это..? — голос звучит чужим, не моим, и я не понимаю, как вообще могу говорить, когда горло сжато так, словно мне туда суперклей налили. — Мирей... Они говорили же... говорили про инновационные методы? Неужели ничего?

У меня во рту пустыня. Язык заплетается как у пьяной, и я не понимаю, как не ошибаюсь в словах, когда говорю, потому что губы не слушаются. Дрожат. Каждое слово проталкивается через комок в горле, который становится всё больше, всё тяжелее.

— Они попробовали их все, — голос мужчины звучит глухо, устало. Он стоит у двери, сжав руки перед собой, и смотрит на меня так, будто боится, что я сейчас сломаюсь окончательно. — Всё, что можно было испробовать... Юна!

Перед глазами темнеет ещё сильнее, и я сползаю по стене, где стояла. Хватаю отчаянно воздух ртом, но его не хватает. Лёгкие горят, сжимаются, отказываются работать, и внутри поднимается паника. Холодная. Липкая. Мне хочется кричать. Рядом присаживается Аргон и хлопает меня по щекам, резко, больно. Кожа сразу вспыхивает жаром.

— Дыши! — его голос пробивается сквозь туман в голове. — Мир, воду неси!

Слышу топот, быстрый, и чувствую через минуту, как брат пытается меня напоить водой, прижимая стакан к губам. Делаю глоток, давлюсь, кашляю, потому что вода идёт не туда. Но пью, потому что горло пересохло до боли, и когда каждое слово царапает изнутри. А затем брат подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и усаживает в своё кресло, поглаживая по голове. От этого прикосновения на глаза наворачиваются слёзы. Жгут. Но я не даю им пролиться, потому что если начну плакать сейчас, то не остановлюсь.

— Ч-что нам теперь делать? — спрашиваю, стискивая подлокотники кресла так сильно, что ногти трещат. — Что они говорят вообще?

В груди щемит надежда, тонкая, хрупкая, как стеклянная нить, что есть ещё хоть что-то... хоть один вариант, хоть какая-то зацепка, за которую можно ухватиться и не упасть окончательно.

— Мы пробовали все варианты и комбинации крови, что есть, — Мирей замолкает, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как он смотрит мимо меня, и в его глазах что-то тяжёлое и мучительное мелькает. А у меня внутри всё сжимается от страха, потому что я знаю этот взгляд. Он появляется только тогда, когда новости совсем плохие. — Кроме одной. Крови Каина. По прогнозам врачей именно она должна запустить процесс восстановления в организме Кая.

Новость одновременно хорошая и очень плохая. Очень.

Нам нужно достать кровь Каина. Но это нереально. Просто невозможно. Он не согласится, даже если я встану перед ним на колени и буду умолять. Не знаю, что будет, если он узнает, что я жива. И скрыла от него ребенка... Не знаю, убьёт ли он меня сразу или будет мучить медленно. Он ненавидит меня, думает, что я обманула его. Сказать ему о ребенке…? Нет. Это слишком опасно. Нас могут убить. Мой малыш будет под угрозой. К тому же… он чудовище, у которого нет сердца.

— А если дать ему то, что он хочет? — смотрю на Аргона умоляюще, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Дать ему возможность перенести могилу?

Но он лишь головой качает, медленно, и это жутко разрушает меня, просто разносит остатки моей надежды в пыль, мелкую, серую, которая оседает на дне души и душит.

— Нет, — голос его жёсткий, непреклонный, и я понимаю, что спорить бесполезно, потому что, когда Аргон говорит таким тоном, он не меняет решения. — Не вариант. Он заподозрит. Он не идиот... он слишком опасен. Я ещё помню, как он перевернул половину верхнего города за несколько часов, как только вышел из больницы, пока не узнал, что тебя похоронили. И даже вспоминать не хочу, что было после этого.

Я напрягаюсь сильнее. Аргон не рассказывал мне, что происходит в верхнем городе. Я знала только про письма, и случайно... Коробка с ними упала мне на голову и засыпала всё в кабинете брата два года назад. Сотни писем рассыпались по кабинету и все с одной подписью. Деза. С тех пор он отсылал их обратно.

— Но что делать тогда? — шепчу и слёзы всё-таки прорываются, текут по щекам и я не могу их остановить. Не могу сдержать то, что рвётся изнутри. — Я... я не знаю. Мне придётся вернуться.

Аргон поворачивается к окну, и я вижу, как его тело напрягается, каждая мышца под татуировками ходит, и он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Словно скала, готовая обрушиться.

— Ты с ума сошла? Юна, это чудовище перевернуло весь верхний город, пытаясь тебя найти. Ты хоть понимаешь, что он сделает с тобой, когда поймает?

— У меня нет другого выбора.

— Юна, он не выпустит тебя. Ваша метка сработает, и он почувствует тебя. Сразу. Разрушенная метка потянется к паре. В ту же секунду, как ты окажешься рядом.

— Вариантов больше нет... — встаю с кресла, пошатываясь, потому что ноги ватные и совсем меня не держат. Я заставляю себя ходить по комнате. Не могу сидеть на месте. Не могу просто принять это и смириться.

Аргон молчит несколько секунд, смотрит в окно на грязно-серое небо нижнего города, и я вижу, как его челюсти сжимаются и разжимаются, как он взвешивает варианты, прокручивает в голове что-то, что я не могу прочитать по его лицу.

— В его особняке есть мой человек, — произносит он наконец, и я замираю на месте, поворачиваясь к нему всем телом. — Блять… Юна. Что мы творим. Мы рискуем. Очень сильно рискуем если ты попадешься. Так вот, человек есть.