Сделка с розой - Саша Пейтон Смит Страница 32

— У вас есть сестра? — спрашивает Брам.

— Есть, — отвечаю я. — Лидия из тех людей, кто буквально сияет. Даже в семь лет она умела приковывать к себе всеобщее внимание.

Грир согласно кивает, и ее энтузиазм кажется мне неожиданно искренним.

— Она была звездой любой вечеринки, на которую приходила. Айви была не такой грациозной и прямо в танце влетела в торт с французским масляным кремом, который наш повар готовил всю неделю. Я села на пол и зарыдала, пока Айви не подняла меня и не успокоила порцией фруктового льда. В защиту Айви скажу: она чувствовала себя ужасно — и чувствует до сих пор. Прошло больше десяти лет, а она каждый год является ко мне на порог с тортом.

Каждый год, кроме этого. Эту часть она не произносит.

Есть много вещей, о которых она молчит. Например, о том, как они с Лидией устали от моей одержимости феями, когда нам было по двенадцать. Лидия тогда отчитала меня, заявив, что пора перестать вести себя как ребенок, а Грир не сказала ни слова — она просто перестала приходить играть со мной. Все, что я помнила, — это как один день мы с сестрой и лучшей подругой делали платья для фей из цветочных лепестков, а на следующий я осталась одна. Они бросили меня в саду.

Это было настолько на нее не похоже, что большую часть года я думала, не подменили ли ее на «подменыша». Это объяснило бы, почему мы отдалились. Я записывала свои теории в блокнот, который украла из тайника мамы, как будто я была детективом.

В конце концов, я смирилась. Выбор был невелик: играть в одиночестве или с Лидией и Грир. Я выбрала второе.

— Вы сказали «была», — Брам хмурится, задавая вопрос.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Грир.

— Вы сказали, что Лидия была звездой каждой вечеринки.

Грир нервно бросает на меня взгляд.

— Она приболела в последние несколько месяцев, — быстро говорю я. — Ее нервы были истощены, она восстанавливала здоровье. Я надеюсь, что сезон станет для нее поводом вернуться в общество.

Брам тепло улыбается.

— Лидия. — Он произносит ее имя медленно, словно хочет запомнить. — Я был бы рад с ней познакомиться, хотя ценю предупреждение держать сестер Бентон подальше от тортов.

Когда мы подъезжаем к Каледонскому коттеджу, Брам отстраняет лакея и сам помогает мне выйти из кареты. Я неловко медлю, чувствуя его взгляд на себе. Мне бы хотелось попросить его снова исцелить мои руки, как в тот день, когда мы познакомились, но для этого потребовалось бы объяснение, откуда взялись раны, а я не могу этого сделать.

Он провожает меня до дверей, и я второй раз за день привожу бедную Лотти в ужас. Она густо краснеет, делая реверанс принцу, и устремляется со мной наверх.

— Что, ради всего святого, случилось?

— Я упала в реку.

— Неужели ты упала так, чтобы он прыгнул и поймал тебя? — Она вытягивает шею, пытаясь разглядеть Брама в окно, пока его карета отъезжает. — Пожалуй, это самый красивый мальчик из всех, что я видела.

— Все было совсем не так, — ворчу я.

Переодевшись в сухое, я встречаюсь с Грир внизу на поздний обед; мы обе пропустили оставшуюся часть регаты.

Я знаю, что она села в ту карету не ради меня, но все равно благодарю ее — просто чтобы нарушить тишину.

Она берет кусочек сахара из фарфоровой чаши изящными серебряными щипцами, и на ее лице проступает выражение, похожее на стыд. Но я не могу быть уверена. Я не знаю этого ее нового лица. Меня поражает мысль, что я не знала Грир уже очень долгое время.

— Помнишь, как мы прятались в гардеробе во время уроков танцев? — спрашивает она тихо.

Мы забирались за стопки тканей и шептались о выдуманной стране, где девочкам не нужно учиться шить, где мы могли бы исследовать ледники, вулканы и леса верхом на лошадях. Ее лошадь была белоснежной, и она говорила мне, что моя — поменьше, в коричневых пятнах, но в моих мыслях она всегда была золотой. У них были имена, но сейчас я их уже не помню.

Если нас находила ее гувернантка, нас ждал выговор. Если мать — нас били.

— Помню, — шепчу я в ответ.

Я помню всё. Я помню так много, что меня придавливает тяжестью этих воспоминаний. Если бы моя личность не была так ужасно соткана из всего, что я когда-либо любила и теряла, возможно, я могла бы быть той, кто идет по жизни легко. Мне всего восемнадцать, но я начинаю понимать, что имела в виду мама, когда говорила: «Воспоминания тяжелы. Они живут так долго».

Сейчас я думаю о том, как мать Грир тащила ее на помост и полоснула ножом по руке в день Парада Пакта.

Я смотрю на Грир и чувствую, как все это безобразное негодование и любовь переплетаются в узел, который мне никак не распутать.

Я ненавижу себя за то, как сильно я ее ненавижу. Почему со мной всегда так? Почему я могу ненавидеть людей, только если сначала полюбила их?

— Ты хочешь победить? — спрашиваю я ее.

— Он кажется добрым.

— Кажется, — соглашаюсь я. — Но хочешь ли ты победить?

Она закусывает нижнюю губу. Морщится, когда прикусывает слишком сильно, до крови.

— Я должна победить.

Это такой типичный ответ Грир.

— Можно сказать, что это верно для любой из нас.

Она печально качает головой:

— Если ты проиграешь, твоя мать хотя бы снова посмотрит тебе в глаза. Моя пообещала, что отречется от меня.

Зная мать Грир, я сомневаюсь, что это просто фигура речи.

Остаток обеда мы едим в тишине, присущей двум людям, которые больше не знают, как разговаривать друг с другом.

Я как раз собираюсь зачерпнуть десертной ложкой холодный пудинг из графина, когда она прочищает горло.

— Ты помнишь Джозефа? — спрашивает она.

Я роюсь в своих воспоминаниях. — Сына повара? Того, за которым мы бегали по саду, окруженному стенами?

У нее отрешенный взгляд, который я не могу разгадать. — Он был добрым.

— Полагаю, да. Ты все еще видишься с ним?

— Он работает в конюшнях теперь.

— Грир, — говорю я более настойчиво, и она несколько раз моргает, приходя в себя. — Грир, ты все еще