Случайная свадьба. Одна зима до любви - Елена Княжина Страница 3

Минар Монтилье провела нас до самой крайней лачуги, окруженной дымком темной ауры, и звучно постучала.

— Ворожка, отпирай. Хоулденвеи приехали, — покричала она и покрутила пальцем возле уха, намекая, что страшная виззарийка глуховата.

Дверь открылась, и первыми в темноте я увидела глаза. Карие, острые, пронизывающие до косточек.

Смуглое лицо Ворожки усыпали тысячи морщин, скрещивающихся, сплетающихся и рассыпающихся лучами. Ей было… лет сто, если верить ощущениям.

— Древняя магия истощает. Мне всего пятьдесят, — с горькой ухмылкой ответила она. По пояснице побежал тревожный холодок: я ведь не вслух подумала? — Садись, хворая, пока не упала.

Я быстро примостилась на край кушетки, заваленной грязным тряпьем. Ворожка не особо старалась навести порядок перед приходом «высших тэров».

— Коли высшие пришли к низшей, стало быть, теперь я высшая, — поехидничала она, поглядывая на меня свысока и пересчитывая грязным ногтем свои подбородки.

Потом взяла стул, протащила его со скрипом по полу и уселась ровно напротив. Отец и настоятельница так и остались в дверях.

— Как это с ней случилось? — спросила Ворожка после минутного молчания. Все это время она неотрывно глядела внутрь меня.

— Оно не должно было… — благоговейным шепотом ответил папенька и развел руками. — Ее мать практиковала, чем призвала на себя гнев всевышних. Но Лара никогда не творила крепких заклятий, как и завещано богинями!

— Будто они лично вам, высокий тэр, свое завещание докладывали, — проворчала ведьма. Теперь я уж не сомневалась — жуткая, темная. Грязная и пахнущая крепкими специями. — Совсем не практиковала?

Проницательный взгляд коснулся меня, забрался на глубину, и я устало мотнула головой. Аристократкам запрещено творить магию и использовать дарованную искру.

Чары — удел низших. Сильная магия грязна, это всякая девочка знает с рождения. Руки ей пачкают только бытовички при холлах, неллы да придворные горничные.

— Моя супруга…

— Слушаю, слушаю, — покивала старуха, недобро щурясь на отца.

— За пару лет до болезни, что унесла ее беспокойный дух в чертоги Триксет, она пыталась научить девочку каким-то чарам. «Укрепляющим»! — пыхнул он возмущенно. — Я застал их за ритуалом. Я был разгневан.

— И что вы сделали, высокий тэр? — брезгливо скривилась ведьма.

— Конечно же, я запретил ей передавать умения предков, что они таскали из поколения в поколение, — с раздражением пробурчал отец. — Это все дурное влияние бабки Хоул… Она пачкала руки. И дочь свою научила, и внучку. Головы им задурила древней чепухой. Но моя Лара не такая. Она чистое, светлое, послушное дитя!

Я смутно помнила тот день, когда родители поругались. Мать была более высокого рождения, чем отец, так что он примкнул к роду Хоулденвей… Вполне добровольно, однако в тот день он много кричал. Дурного, злобного. И про род ее древний — особенно.

Папа, обычно тихий и любящий, был разочарован ее поступком. Взбешен. Матушка потом трое суток рыдала в подушку, не допуская никого к себе. А после вышла, отряхнулась, умылась… И они вновь зажили душа в душу. Пока мама не умерла.

— И вы запретили обеим практиковать магию? — догадалась «виззарийка».

— Не дозволено это аристократкам. Чары пачкают их светлую, благородную ауру, — отец строго поджал губы и с гордостью распрямился.

— Ох уж эти предрассудки высшего сословия, — подала голос настоятельница Монтилье. — Мой тэр… Байки о том, что магия грязна, придумали мужи, что сотнями лет стояли у власти. Кому нужны сильные, образованные супруги, не боящиеся творить заклятья?

— Байки? Моя жена своими тайными практиками снискала проклятие богинь! — разорялся отец, покрываясь испариной. — Она умирала в муках!

— Потому что поклялась вам не практиковать, — едко вставила Ворожка.

— И ваша дочь, не обученная укреплять тело и не соединившая дух с магической искрой, угасает, как свечка, забытая на морозе, — спокойно договорила Минар и положила руку ему на трясущееся плечо.

— Вы хотите… хотите сказать, что я тем запретом обрек не только жену, но и дочь?

Он сник, соскользнул вещевым тюком в кресло, выбив столб пыли из обивки.

— А что же, ни один из заезжих целителей не предположил такого варианта? — удивилась настоятельница. — Предполагаю, они все были консервативно воспитанными мужчинами, как вы?

— Я был так зол, когда увидел мою девочку… мою крошку-лаврушку… с огненным шаром в детской ладошке! Я любил жену. Хранил верность всегда, — прикрыв глаза, объяснял он. — Я поставил ее перед выбором… или наш брак, или эта ее непотребная магия!

— И она, бедная, не научила дитя оберегать себя. Защищаться. Она надеялась, что дочери не придется нести ее бремя… которое под силу лишь тому, кто укрепил магией тело, — прокряхтела, хмурясь, Ворожка. — Но все случилось без ее ведома и без ее воли. Так уж сплелись нити Сато.

Темная ведьма подняла грязным пальцем мой подбородок и, приблизившись к носу, своей черной сутью впиталась в глаза. Она что-то разыскивала внутри. Ответ на тайный вопрос.

— Какое бремя? — прошептала я, вспомнив, что не безмолвная кукла. И пока еще могу говорить.

— Не знаю, — она резко отпрянула и зажмурилась.

Потемнела лицом, пожевала губу, поиграла немыслимым количеством морщин.

— Как это не знаете? — вспылил отец, насквозь протаранивший Туманные Рубежи ради встречи с ворчливой старухой.

— Лишь чувствую, что оно подмяло хрупкую тэйру под собой… и она не смогла противостоять. Будь девушка опытнее, сильнее — смогла бы.

— Так это не проклятие богинь? — простонал папенька, чьи жизненные ориентиры рушились на глазах.

— Теперь поздно выяснять, — отмахнулась ведьма и резко поднялась со стула. Огладила черное кружево мятой юбки и сгорбилась устало. — Умрет ваша дочь, высокий тэр. К рассвету уж всяко. Последняя ниточка за искру держится. Как в глазах потемнеет, так оборвется.

— Нет! — с рыком отец подлетел с кресла и, обнаружив в себе затерявшуюся энергию, заметался по грязной лачуге. — Ты должна знать, как помочь. Ты… именно ты… Говори, ведьма!

Он тыкал мясистым пальцем в Ворожку, а та лишь брезгливо жмурилась. Если бы нелла Монтилье не настояла, она бы и принимать нас отказалась.

Воздух ведьмовской хибары был пропитан неприязнью к высшему сословию. А теперь тэр Хоулденвей, обезумев от горя, топал ногами, кричал и тыкал в нее пальцами… Требовал, не просил.

— Немного сильной магии подарило бы нам время, — вдруг отозвалась она, заставив папу остановить хаотичные пляски по дырявому ковру.

— Договаривай! Молю!

— Теперь молите? — усмехнулась. — Своя магия уж завяла в девчонке, она ни тело, ни дух не спасет, не согреет. Вот если бы влить немного чужой…

— Переливание магии запрещено в Сатаре… Это грязно, — открестился папа