Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак Страница 18

Когда я убираю руки, на сердце становится легче.



— Что бы ты делал, если бы не был принцем? — спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.

— Я бы покинул королевство.

Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.

— Почему? — Я бегу следом, чтобы догнать его.

— Чтобы повидать мир, — пожимает он плечами. — Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. — Он улыбается, но улыбка не касается глаз.

— Куда бы ты отправился?

— Сначала в Волку, а потом дальше.

— И чем бы занимался?

Он косится на меня:

— Слишком много вопросов, Майя.

— Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. — Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. — Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда — снова ходьба.

Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.

— Я бы помогал людям, если бы мог, — наконец произносит он. — Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.

Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.

— А ты? — спрашивает он.

Я кусаю губу, затем признаюсь:

— Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.

Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.

— И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.

Зевейр тихо смеется.

— Что?

— Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.

Улыбка трогает мои губы.

— Я бы справилась.

— Не сомневаюсь.



Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.

— Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.

Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.

— Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.

Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.

— Ты не спал. — Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.

— Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.

Я в изумлении открываю рот:

— Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?

Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.

— Потому что знаю — ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.

Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав — если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.

Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.

— Ты злишься? — тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. — Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.

Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.

— Нет, — наконец произносит он. — Ты проявила доброту.

— Если бы я спросила, — тут же добавляю я, — ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».

Он смеется — глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.

— Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, — говорит он негромко, все еще забавляясь. — Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.

Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.

— Я не малышка.

— К тому же тебе нужно больше спать, — продолжает он, игнорируя мой протест.

— С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?

Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.

— Забудь, — бормочу я. — Не отвечай.

Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.

Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.

— У тебя было… много женщин?

Пауза.

— Что в твоем понимании «много»?

Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.

— Больше пяти.

Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке — чем-то среднем между поддразниванием и извинением.

— Это несправедливо, — фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. — Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.

— Ты права, — легко соглашается он. — Это несправедливо. Проверка на чистоту — архаизм.

В груди вспыхивает удивление.

— Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?

— Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. — Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. — Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.

Пламя трещит, он ворошит угли длинной веткой, сосредоточенно глядя на свою работу.

— И это не касалось бы никого, кроме нас двоих. Не вижу смысла выставлять сведения о ее «чистоте» на всеобщее обозрение.

Я тяжело сглатываю.

— Фарамир разделяет твои взгляды?

Стоит мне произнести имя брата, как лицо Зевейра каменеет.

— Нет. Он будет настаивать на проверке.

— А сам он остался «чистым»?

Короткое движение головы служит единственным ответом.

Я хмыкаю.

— Какое вопиющее лицемерие.

Проходит мгновение, другое.

Зевейр открывает рот, затем резко сжимает челюсти. Раз, другой, будто пытается удержать слова, рвущиеся наружу. Наконец он спрашивает:

— Ты… боишься не пройти проверку?

Приливы, если щеки будут так гореть дальше, не останется тепла для всего остального тела. Я терзаю нижнюю губу зубами —