Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина Страница 16

Служба на стороне закона и порядка. Туда принимали с маленького возраста детей и подростков оставшихся без семьи. Без родных.

Тех, кто желал обезопасить людей и оборотней. Искалеченных душой. И Тим свой выбор сделал. Он жил с карателями, учился в одной школе с Гасом и сгорал в желании отомстить. Сила его росла. Настоящая, первобытная. И он знал, что ею можно платить по счетам.

Он выяснил после того как его вторую семью уничтожили, что Станислав Герц, судья, был архитектором той «зачистки». А Игнат Громов ему помогал. Мрази. Они даже детей не жалели. Тим помнил похороны родных родителей и брата. Помнил как нес гроб Гаса и как чуть умом не поехал пока копал под этих ублюдков. И как его нахуй сослали в тайгу чтобы дел не наворотил. А потом Гас объявился и в груди у Борзова немного заросла эта мерзкая дыра. И мразь Игнат сдох в страшных муках.

И вот теперь дочь Герца. Соня. Хрупкая веточка, сломанная бурей, которую закрутил он сам.

Как? Как его ярость, чистый, белый, обжигающий гнев, превратился в это? В желание не разорвать, не сломать кости, а… прижать. Ощутить под собой эту хрупкость.

Услышать не предсмертный хрип, а совсем другие звуки. Пометить не кровью, а… собой. Боги явно послали Тима в этот мир, чтобы поиздеваться над его нервами. Иначе какого хера его рвет на части из за дочери человека что его семью уничтожил?!

— Блять! Сука!

Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало с глухим стуком. Его тело, огромное и напряженное, будто выстрелило из темноты. Он вылетел на крыльцо, и ледяной воздух ударил в лицо, как пощечина. Ладони впились в деревянные перила. Не просто ухватились. Вжались. Мышцы спины и плеч взбугрились под тонкой тканью свитера.

Раздался сухой, болезненный треск. Древесина, промерзшая и прочная, поддалась.

Застонала. Под его пальцами балка деформировалась, выпустив наружу щепки и горький запах смолы.

Она рушилась. Как рушилось все внутри. Два существа в одной шкуре рвали его на части.

Человек. Осколок того мальчика, который видел смерть, — кричал от отвращения к самому себе и к ней. Насильник. Он стал тем, кого ненавидел.

А зверь… Зверь урчал глухое, довольное урчание. Потому что добыча была здесь. Потому что ее запах. Весна, как он сам мысленно назвал его, — все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом снега и сосен. Она пахла жизнью, которой его лишили.

И зверь хотел эту жизнь поглотить. Присвоить. Запереть в своем логове и никогда не выпускать.

Зачем она ему? Ради чего этот внутренний шторм? Убить было гуманнее. Чище. Для мести эффективнее. Но при мысли о том, чтобы увидеть ее бездыханное тело в сугробе, внутри все сжималось в ледяной, болезненный ком. А при мысли о том, чтобы снова провести рукой по ее шее, ощутить под пальцами учащенный пульс… Жар растекался по жилам, туманя разум.

Он стоял, сжимая обломки перил, грудная клетка тяжело вздымалась.

Тимофей закрыл глаза. Он проиграл. Проиграл сам себе. Своей же, извращенной, животной природе. Ненависть к Герцу теперь имела новое, уродливое лицо. Лицо обладания его дочерью. Это все её запах и глаза эти блядские. В душу смотрящие.

Он услышал звук. Глухой, мягкий шлепок где-то за углом дома. Потом раздался тихий, почти неслышный стон.

Сердце, бешено стучащее секунду назад, замерло на один удар. Он знал. Он видел, краем глаза, как тень метнулась из окна второго этажа, как неуклюжее, закутанное в его же белье существо шлепнулось в сугроб, замерло, а потом сорвалось с места и, пошатываясь, побежало в сторону леса. Он стоял на крыльце и смотрел.

И думал о том, что это видимо судьба. Ночью минус тридцать. Волки голодные. Концерт окончен. Стихия свершит месть за него. Она и так должна была погибнуть в той аварии.

Он даже развернулся, чтобы зайти в дом, похоронить себя в тишине и дыме. Но дверь, подхваченная порывом ветра, с грохотом захлопнулась прямо перед его лицом. Защелка щелкнула с издевательской четкостью.

Тимофей замер. Стоял, глядя на массивную дубовую панель, которая теперь отделяла его от тепла, от виски в баре, от попытки забыться. А за спиной, в лесу, в этой всепоглощающей, враждебной темноте, была она. Его дикая, необъяснимая помеха. Его проблема. Его… добыча.

Зверь внутри взревел. Не в ярости. В нетерпении. Он рвался в лес. Рвался по следу.

Чуял ее страх, ее беспомощность, этот сладкий, дразнящий запах «весны», который теперь был отмечен и его собственным.

Тимофей выдохнул. Длинно, медленно. Пар от дыхания вырвался облаком и растворился в ночи. В этом выдохе сдалось все: логика, ярость, остатки человеческого сопротивления.

Борзов спустился с крыльца. Не спеша. Босиком по снегу, но холод не доходил до сознания. Его шаги были бесшумными, хищными. Он обошел дом и остановился у того места, где она упала. В снегу вмятина. От нее, петляя и спотыкаясь, уходила цепочка следов. Мелких, неглубоких. Следы того, кто бежит, не разбирая дороги, движимый одним инстинктом.

Страхом.

Тимофей поднял взгляд. Лес стоял перед ним черной, безмолвной стеной. Глаза его, адаптируясь к темноте, уже улавливали не просто черноту, а оттенки: синеву снега, чернильную густоту стволов, сероватые пятна просветов. И там, в глубине, едва заметное движение. Светлое пятно на темном фоне, мелькающее между деревьями.

Он тронулся с места. Не бегом. Нет. Он шел той же спокойной, размашистой походкой, что и всегда. Но каждый его шаг покрывал двойное расстояние по сравнению с ее жалкими, паническими прыжками. Он был гармонией силы и тишины, растворяющийся в ночи. Охотник. И его зверь, наконец получивший то, чего хотел, мурлыкал внутри темным, удовлетворенным гулом.

Он шел за ней. Чтобы вернуть. Не чтобы наказать. Он шел, потому что не мог иначе.

Потому что ее побег был частью его новой, чудовищной реальности. И где-то в глубине, под грудой ярости, стыда и животного влечения, копошилось крошечное, почти неуловимое семя чего-то другого. Любопытства? Вызова? Признания в том, что эта «кукла», дочь его врага, только что, на коленях и в слезах, выиграла у него первый раунд, выторговав себе каплю милосердия в аду.

Он шел, и лес принимал его, как своего. А впереди, все дальше и