Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина Страница 17

***

Он стоял прижимая к себе её хрупкое тело, а внутри все снова рвалось на части. Как разорванный мешок, из которого сыплется разное, несовместимое содержимое. Острые осколки ярости, тяжелые камни стыда, липкие клубки животного желания и тонкие, холодные нити чего-то, что смахивало на... жалость? Нет, не то. На осознание ее абсолютной, беззащитной глупости.

Идиотка.

Отчаянная, малолетняя дура. Стояла, запрокинув голову, и смотрела ему прямо в глаза.

Не в сторону волка, чьи серые огни еще тлели, а в его, Тимофея, лицо. Будто видела не человека, а зверя, что выл внутри него. И в этом была своя, извращенная правота. В этом лесу он и был опаснее любого хищника. Он бы, не оборачиваясь, позвонки той голодной твари переломал если шагнула в ее сторону. Но это знание не делало ее взгляд менее невыносимым.

Она замерзла. Буквально. Стояла и молчала, а губы у нее посинели, и мелкая, непрекращающаяся дрожь ходила по телу, заставляя трястись даже ресницы. Она решала. В ее затуманенном холодом и страхом мозгу шла своя, жалкая борьба: что лучше? Отдать тело ему или отдать его на растерзание зверю? Позор или смерть?

Она опустила голову, сжалась вся, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. И запах от нее пошел другой. Перебивая весенний, цветочный шлейф, в нос ударила густая, терпкая горечь абсолютного отчаяния. И тихий, сдавленный всхлип.

— Ты отпустишь меня потом?

Голос был таким тонким, таким разбитым, что слова казались не звуком, а ледяной пылью на губах. И он знал. Знал же, черт побери, что нет. Что обманывает. Что «отвезу отцу» — лишь жестокая усмешка судьбы, последний акт мести. Но сказать «нет» сейчас, глядя в эти глаза, он не смог. Не смог вынести, чтобы в них окончательно погас последний огонек. Ему нужно было, чтобы он тлел. Чтобы было на что смотреть, когда он…

Он промолчал. Просто развернулся и пошел к дому, зная, что она поплетется следом.

Так и вышло.

Когда они пришли, вернее, когда он принес ее, потому что последние метры она просто шла, спотыкаясь, а потом ее ноги подкосились.

Он отправил её наверх. Она послушно побрела в спальню. Он же спустился и занялся баней.

Это была не просто пристройка, а отдельный сруб. Он растопил печь и замочил веники, натаскал воды. Это хоть немного остудило пламя в голове. Жар разгорался быстро, пожирая сухие поленья. Когда пар уже начинал виться над черными камнями, он вернулся в дом и поднялся в спальню.

Она сидела на краю кровати в его термобелье, которое теперь было мокрым от снега и облепившим тело. Сняла только носки. Комья грязного снега лежали на полу. Сидела, сгорбившись, и смотрела куда-то в пространство перед своими босыми, синеватыми ногами. В глаза ему не смотрела.

— Пошли, — сказал он просто.

Она вздрогнула, но поднялась. Покорная. Словно все силы, вся воля ушли на тот побег, на тот выбор в лесу. Теперь внутри была только пустота и лед.

В бане пахло хвойным жаром, деревом и дымом. Воздух был густым, обжигающим.

Она замерла на пороге, ослепленная светом единственной лампы и волной тепла.

— Ты в бане-то хоть раз была? — спросил он, скидывая с себя свитер. Голос прозвучал хрипло, но без той звериной угрозы, что была раньше.

Она медленно покачала головой, не глядя на него.

— Раздевайся.

Она вскинула на него взгляд. Полный такого чистого, животного ужаса, что у него внутри что-то дрогнуло и налилось свинцом. Она отступила на шаг, снова замотала головой. Хлипкая, наспех заплетенная в лесу коса окончательно распалась, и волосы, темные и влажные, рассыпались по плечам.

— Раздевайся и иди грейся, — повторил он, уже с легким, привычным раздражением.

Он наклонился, проверяя температуру воды в деревянной кадке.

— М-можно я так? — ее голос был едва слышен сквозь шум крови в его ушах и потрескивание поленьев.

— Нет.

Одно слово. Окончательное. Он выпрямился и посмотрел на нее. Она стояла, прижав руки к груди, будто его термобелье было последней крепостью. Мокрая ткань липла к телу, обрисовывая хрупкие плечи, тонкую талию, изгиб бедер. Она дрожала. От холода, от страха, от всего.

Он шагнул к ней. Девочка зажмурилась, вжалась в стену. Но он не стал тянуться. Просто остановился в двух шагах.

— Сама снимешь, или помочь? — спросил он ровно. Вопрос не содержал угрозы. Это был просто выбор. Как там, в лесу.

Она открыла глаза. Ее пальцы, синие от холода, с трудом разжались. Соня потянула за низ мокрого лонгслива, сдирая его с себя. Движения были неуклюжими, медленными. Ткань сопротивлялась, цепляясь. Потом она сбросила его на пол. Плечи, ключицы, маленькая, упругая грудь с потемневшими от холода сосками все обнажилось перед его взглядом. Она не пыталась прикрыться. Просто стояла, глядя в пол, и дрожала теперь еще сильнее.

Штаны снять оказалось сложнее. Они прилипли к ногам. Она едва не упала, пытаясь стащить их. Он видел, как напряглись мышцы ее ног, как побелели костяшки пальцев.

Внутри что-то сжалось. Не желание, а что-то другое. Досада? Раздражение на эту беспомощность?

— Давай, — буркнул он и, не дожидаясь, наклонился, схватил мокрый край термобелья у ее щиколоток и резко дернул вниз. Ткань со скрипом соскользнула, обнажив длинные, стройные ноги, посиневшую кожу бедер. И его боксеры на ней. Она так отчаянно пахла стыдом. Что он решил что промолчит. Но черт. Она напялила его трусы. Сказать что Борзов ахуел, значит промолчать . Подцепил их и тоже стянул. Обнажая.

Выпрямился. Она стояла перед ним совершенно голая, ноги скрестила, грудь ладонями прикрыла. Дрожь била ее, как в лихорадке. Соня была прекрасна. Хрупкой, нежной, незащищенной красотой, от которой перехватывало дыхание. Его зверь заурчал глубоко внутри, довольный зрелищем.

Человек в нем смотрел и чувствовал только тяжесть.

— В кадку. Быстро.

Она покорно шагнула, погрузилась в большую деревянную кадку с теплой водой. Она аж простонала от контраста температур. Ледяное тело встретилось с почти горячей водой. Съежилась, пытаясь погрузиться по шею, спрятаться. Вода была мутной от сошедшей с нее грязи и снега.

Тимофей отвернулся. Подошел к печи, плеснул на раскаленные камни ковшом воды. Шипение было оглушительным. Влажный, обжигающий пар волной накатил в маленькое помещение, скрыв ее на мгновение за белой пеленой.

Он разделся сам, быстро, без стеснения. Его тело, мощное, исчерченное татуировками и старыми шрамами, было полной противоположностью ее хрупкости. Он накинул на плечи простыню и обмотал