Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца Страница 43

– Кто здесь? – крикнул я.

Никто не откликнулся, стук не прекратился. Я позвал снова… Ответом был только стук.

В том помещении я ни разу не бывал. Я всматривался в дверь, словно мог, если поднапрягусь, проникнуть взглядом сквозь доски и узнать, что внутри. Увы, я лишь едва различал приглушенный стук лезвия о дерево. Тук. Тук. Тук.

Ерунда, вероятно, просто какой-то матрос плотничает. Хотя верилось мне, конечно, с трудом. Стучал не молоток, а именно тесак или топорик. И неясно, почему человек за дверью не отозвался на мой оклик. Что-то нехорошее там творилось, очень нехорошее. Я нутром это чуял.

Нужно пойти и посмотреть. Какая бы жуть ни поджидала меня внутри, те ужасы, которые рисовало сознание, опираясь только на монотонный, леденящий душу стук, могли запросто свести с ума.

Поэтому я, выставив перед собой револьвер, медленно пошел к двери. Удары тем временем не прекращались, и от каждого я вздрагивал, как будто это меня рубили на части.

Я взялся за ручку двери и стал осторожно отворять, чтобы не спугнуть того, кто внутри. Я даже дышать перестал, однако ржавые петли скрипели не хуже стариковских суставов, и я в панике осознал, что никакой внезапности не получится.

Оставалось лишь распахнуть дверь настежь и надеяться, что револьвер меня защитит.

Едва дверь открылась, в глаза мне, заставив прищуриться, ударил свет.

Я разглядел массивный деревянный стол, и возле него спиной ко мне стоял мужчина, что-то разделывавший мясницким тесаком. По всему помещению висели крюки, на которых болтались туши коров и другого крупного скота.

Я замер в проходе. Рука с револьвером немного подрагивала. Лица я не видел, но что-то в фигуре мясника было отдаленно знакомым.

– Ну, юноша, так и будете стоять на пороге?

Это был голос моего отца. Только не снова!..

Призрак обернулся, и я захотел убежать, однако дверь в парусный чулан почему-то оказалась закрыта. Я уперся в нее спиной, пытаясь нащупать ручку, но пальцы ловили лишь пустоту.

Стало трудно дышать. Воздух не желал проникать в горло и легкие, а сердце бешено колотилось, когда я с ужасом смотрел на мясницкий фартук и окровавленный тесак в руке при-зрака.

– Что вы застыли столбом, юноша? Идите сюда, подсобите отцу.

– Вас не может здесь быть, – сказал я. Мой голос больше напоминал сдавленный писк.

Он тяжело вздохнул.

– Начинается…

Я наставил револьвер на призрака, а тот в ответ презрительно вскинул бровь.

– И что дальше вы намерены делать? Мм? Застрелите собственного отца?

– Вы не мой отец.

– Разве? А кто же тогда? Пора бы вам перестать отрицать очевидное, или мы так и будем топтаться на месте.

Я попытался сглотнуть, но в горле пересохло.

– Это опиум. Все дело в опиуме.

– Опиум, опиум, опиум… – проворчал он, качая головой. – Свет у вас клином на этом опиуме сошелся, что ли? Не понимаю, почему вы придаете ему столь большое значение. Точнее, его употреблению. Он спасает вас от боли. Спасает от горя. От всего этого.

Призрак указал тесаком на груду бычьих туш, но когда я повернул голову, то увидел там вовсе не их, а множество сваленных в кучу тел мужчин и женщин. А сверху, голая и бездыханная, лежала Эвелин.

Видеть ее было страшно, однако еще страшнее было видеть ее обнаженной. Всегда такая застенчивая, она очень стеснялась своего тела и мнимых несовершенств, которых, уверял я ее, не было и в помине. Перед тем как лечь со мной на брачное ложе, Эвелин просила меня выйти из спальни и ждать, пока она не разденется и не укроется одеялом. Лишь изредка, в те минуты, когда ее неловкость была подавлена вином, она позволяла мне взглянуть на свою нагую красоту.

А теперь моя жена лежала в самой бесстыдной позе, будто дешевая проститутка.

Но это было еще не все. Рядом, тоже раздетая догола и мертвая, на крюке висела Мэйлин. Шея у нее вывернулась под неестественным углом, а из раскрытого рта свисал посиневший язык.

Я издал сдавленный всхлип и рухнул на колени. Я не знал, куда деть руки; не знал, куда деваться самому.

Меня окружали тела мужчин и женщин, подвешенные на крюки, словно мясные туши. Многих я узнавал: кто погиб во время войны, а кто у меня на операционном столе, когда я служил в Китайской станции. Они были нагие, лишенные не только одежды и достоинства, но и той искры, что делала их непохожими на остальных. Лишенные всего. Гниющая плоть, выставленная на всеобщее обозрение.

Я снова посмотрел на отца; тот по-прежнему хранил совершенно бесстрастное выражение лица. А потом я увидел, что́ лежит на столе. Что́ именно он разделывал тесаком, когда я вошел.

Моего сына. Моего мертворожденного сына.

Это стало последней каплей. Что-то во мне надломилось, и ужас обернулся гневом. Все внутри запылало, я вскочил на ноги и с криком «Чудовище!» ткнул револьвер в лицо кровавому мяснику.

– И что вы мне сделаете этой игрушкой? – произнес он. – Если меня, как вы говорите, здесь нет? Все равно что стрелять в ветер. Или убивать море.

– Это. Мой. Сын! – Голос у меня дрожал от ярости.

– Это? Нет, это ничто. Лишь груда мяса. Все здесь одно сплошное мясо. Оглядитесь.

Я послушался. Вместо тел на крюках снова медленно покачивались говяжьи туши.

– Ну что, так лучше? – спросил отец. – Такое мясо вас устраивает?

Я зажмурился, стараясь не дать пошатнувшемуся рассудку окончательно меня покинуть. Ничего этого не может быть. Невозможно. Однако отец казался столь живым, столь настоящим, будто протяни я руку – и она коснулась бы чего-то неподатливо-твердого. Голос отца был звучным и раскатистым, каким я его и помнил; он пробирал до мурашек. Даже дерево, мясо и прочее пахли… как взаправду.

– Больше ничего в вас и нет, – продолжал отец. – Во всех вас. И в вашем сыне, и в супруге, и в той узкоглазой девчонке, с которой вы никак не могли расстаться. Да и в тех двоих, что в соседней комнате, которых вы столь прилежно зашивали, следуя глупому ритуалу. Вы так держитесь за иллюзию, будто посмертная участь их хоть сколько-то волнует. А на самом деле их никогда и не было.

Эти слова вернули мое сознание к реальности.

– Вы уже говорили мне: «Их никогда и не было». Что это вообще значит?

Отец криво усмехнулся, как делал всегда в ответ на очередную мою глупость.

– Уж кому, как не вам, юноша, в отличие от