Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца Страница 42

Отделаться от этих мыслей я не мог, однако сразу признал в них печально знакомые мне самооправдания наркомана.

Ну уж нет!

Нет, я уже один раз… несколько раз поддался. Но теперь все кончено. Я больше ни за что не стану туманить себе разум.

Однако флакон с лауданумом все равно перекочевал ко мне в карман. На всякий случай.

Ну и что? В конце концов, это не значит, будто я непременно захочу его принять.

Удовлетворившись таким компромиссом, я взял лампу и отправился в парусный чулан – напоследок, правда, прихватив из стола револьвер и сунув его за пояс.

Не только Купер боялся собственной тени. Когда по кораблю шатается убийца, а нервы у всех натянуты до предела, оказаться одному и без оружия в темном, безлюдном трюме – не очень-то радужная перспектива.

Шагнув за порог лазарета, я проклял себя за то, что вызвался добровольцем. Черт возьми, на борту убийца, народ в припадке умопомрачения начинает резать друг друга… Да чего тут говорить: я сам под влиянием галлюцинаций чуть было себе кисть не отсек.

Зачем мне вообще покидать лазарет? Там ведь относительно безопасно: всего один вход, к тому же с дверью. Никто не подкрадется незамеченным, нож в спину не всадит.

Впрочем, ладно, ничего не поделаешь. Раз уж ляпнул не подумав, значит, придется спускаться в самые глубины грузовой палубы «Чарджера».

24

Нижняя, или грузовая, палуба пароходофрегата – это широкий трюм, разбитый на множество помещений-каморок. У каждой своя функция: в одной держат уголь, в другой – бочки с солониной, в третьей – краску, в четвертой – хлеб и так далее. На дверях, ведущих в арсенал и ахтерлюк, где хранится ром для грога, висят замки.

Мне, впрочем, туда и не требовалось. Достаточно было дойти до середины орлоп-дека и спуститься на один пролет.

В трюме было ощутимо прохладнее. Возможно, потому, что он располагался ниже ватерлинии. Прохлада приносила облегчение – поначалу, по крайней мере. В Южно-Китайском море всегда чересчур жарко. Свободно вздохнуть можно только стоя на верхней палубе под неутихающим ветерком.

Парусный чулан был одним из самых просторных помещений трюма. Там повсюду, выпирая из разнообразных ящиков и сундуков, лежало сложенное полотно.

Центр чулана занимал широкий стол, на котором мастер обыкновенно чинил паруса. Сейчас на нем покоилось то, что починке не поддавалось: тела Корбина и Мак-Дугала.

Трудно представить себе двух более различных людей, однако вот они, лежат бок о бок, укрытые с головой одинаковыми простынями.

Я оттянул ткань с лица Мак-Дугала. Как мне хотелось снова услышать его сумбурное бормотание, которое с трудом удавалось разобрать! Увы, единственным звуком был громкий скрип досок покачивающегося на волнах корабля.

Трудно сказать, отчего гибель каптенармуса так меня тронула. Я не то чтобы долго его знал. Видимо, расчувствовался от принятого ранее лауданума. Хотя нет, тут что-то другое. Опиум, напротив, освобождает от забот.

Мак-Дугал был запоминающейся личностью; его тяжелую походку и вечное бормотание ни с чем было не спутать. Как и его колотушку, что болталась на ремешке вокруг запястья и в любой момент была готова ткнуть зазевавшегося матроса под ребра. А с каким рвением он следил, чтобы на борту не разжигали огонь! Ты чувствовал себя спокойнее, зная, что каптенармус всегда где-то рядом: прочесывает палубы, ища и пресекая малейшие нарушения дисциплины.

И все, что от него осталось, – это безжизненная груда мяса на столе.

Или вот Корбин. Небрежный, дерзкий Корбин! Невзирая на недостатки, он был живым – во всех смыслах. Он ходил, разговаривал и доводил меня, а теперь его губы смолкли и посерели. Теперь ему уготовано лишь стать кормом для рыб.

На месте этих людей как будто образовалась странная зияющая дыра. Пространство, которое они заполняли собой, своим обликом и голосом, опустело. А знай я их получше, утрата, вероятно, ощущалась бы еще сильнее.

Как после ухода моей жены. Или гибели моего ребенка, которого я, по сути, и не знал. Трудно поверить, что можно тосковать по кому-то совершенно незнакомому. Что можно горевать по нему так же искренне, как и по тому, кого любил всем сердцем. Ничто не в силах было заполнить пустоту, которую раньше заполняла моя жена и мог бы заполнить мой сын.

А ведь еще есть Мэйлин, чья смерть тоже оставила прореху в моей душе. Если эта «душа» вообще существует.

Флакончик в кармане бушлата настойчиво напоминал о себе. Столько боли, столько отчаяния, а избавление – вот оно. Никто не увидит, никто не узнает.

Именно такая слабость и толкает на скользкую дорожку. В груди становится пусто, словно выдохнешь – и грудная клетка схлопнется, руки опускаются, дух падает, и уже нет сил дальше противостоять порочной страсти.

Возможно, поэтому я вызвался зашить мертвецов. Чтобы появился повод вновь поддаться старой привычке.

Едва горлышко флакона коснулось моих губ, я ощутил себя неудачником, слабым и беспомощным. А потом опиум подействовал, и я перестал чувствовать что-либо вообще. Головная боль, горечь утраты, раскаяние от очередного срыва – все ушло. Открыв глаза, я снова посмотрел на Корбина с Мак-Дугалом, но видел в них теперь лишь бесполезный мусор.

А потом произошло нечто странное. Паранойя, охватившая весь экипаж, проникла и в мое сознание.

Бред какой-то. Опиум создает ощущение легкости и беспечности – в том и суть его привлекательности. Он словно по волшебству снимает боль, а заодно забирает душевные муки. Это беззаботность в самом незамутненном смысле: никто и ничто тебя больше не тревожит, даже собственная жизнь.

Не было никаких оснований опасаться, будто в закоулках «Чарджера» затаились сгоревшие пираты с брошенной джонки и, зажав ножи в зубах, поджидают случайную жертву. Однако я поймал себя на мысли, что всматриваюсь в каждую тень и постоянно оглядываюсь, проверяя, нет ли за спиной обугленного безумца, готового всадить в меня клинок.

В каждом скрипе мне чудились осторожные шаги, словно кто-то крался следом за мной. Сам воздух дышал злобой, и она давила со всех сторон, терпеливая, голодная, безжалостная.

И тут я услышал звук: тяжелые, резкие удары, доносившиеся из соседнего помещения. Как будто кто-то ритмично, в такт моему сердцу, рубил мясо.

Я развернулся на месте, выхватывая револьвер, но мой взгляд уперся в черноту. На нижних палубах всегда темно. Лампа, которую я взял с собой, чтобы заняться Корбином и Мак-Дугалом, стояла у меня за спиной, и