Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 9

— Хм… любовь и долг — это опасная смесь, мадемуазель Вяземская. Она либо возвышает, либо губит. В вашем случае… похоже, возвышает.

От волнения у меня пересохло во рту, ведь я не ожидала ничего подобного. Ни в этот раз.

— И как это понимать, господин граф?

— А что здесь непонятного? Подготовьте для проверки все ведомости, господин Карпов их тщательно проверит.

— Ваше сиятельство, так я могу остаться в приюте?! — выдыхаю я потрясенно.

— И не только вы. Кухарка тоже останется, — произнес граф, поднимаясь. — Но запомните, еще один подобный случай — и ответить придется вам обеим. А сейчас я даю вам последний шанс. Не заставляйте меня жалеть об этом.

Пружинистым шагом граф Туршинский вышел из кабинета, оставив меня в растрепанных чувствах…

Я достала из стола все ведомости. Еще раз хорошенько всё проверила и положила обратно с успокоившимся сердцем, после чего ноги сами понесли меня из этих казенных стен.

Наконец-то домой… Хотя, какой теперь дом?! Наверняка тетка встретит меня сейчас с упреками и слезами…

Я почти уже миновала узкую лестницу, ведущую вниз, как вдруг оттуда, из полумрака, донесся чей-то тихий всхлип. Отчего мое сердце, и без того измученное, сжалось в комок.

Лазарет…

Я тут же свернула за угол и толкнула плечом тяжелую дверь.

Меня обдало знакомым, сладковато-тяжелым воздухом — смесью лекарств и карболки.

Там, в конце длинной палаты, на койке, освещенной лунным светом, клубочком лежал мальчик. Худенький, словно тростиночка, на вид ему было лет семь, не больше.

Он плакал, уткнувшись лицом в подушку, почти беззвучно, будто не требуя к себе никакого внимания. Один. В темноте, потому что ни одна сиделка не рискнула оставить здесь зажженную свечу.

У меня ком подступил к горлу.

Этим детям и так несладко. Но быть больным сиротой… это уже последняя, самая горькая степень отчаяния! Каково ему лежать здесь, в потемках, и знать, что его плач по большому счету ни для кого не важен?!

Я сделала шаг вперед, и пол предательски скрипнул. Мальчик вздрогнул и притих, затаившись.

— Не бойся… — прошептала я, садясь на краешек кровати и осторожно касаясь его горячего лба. — Я здесь. Я никуда не уйду.

И в тот же миг все мои собственные беды — и гнев графа, и страх увольнения, и глупая тетка, показались мне такими мелкими и ничтожными. Потому что в этой темноте плакал несчастный ребенок. Ему было больно и одиноко, а это гораздо страшнее.

Я зажгла свечу и посмотрела на прикроватную тумбочку в надежде увидеть там пузырек с сиропом из корня алтея и хинин в порошках. Но вместо этого там одиноко лежал лишь лакричный стручок, который давали детям жевать при ангине…

К сожалению, Лидия Францевна была не только честной, но и очень прижимистой. А иногда её экономия вызывала искреннее негодование. Вот как сейчас, например.

Как можно было экономить на больных детях?! Неужели она не понимала, что лекарства для детского приюта — это не прихоть, а вопрос жизни и смерти?! Она же, чтобы не вызывать недовольство начальства, экономила на всех и на всём…

Я перерыла весь лазарет, но нашла-таки припасенные на пресловутый черный день порошки с хинином и один из них дала мальчику. А уже к утру у Феденьки спал жар, и ему стало гораздо лучше. Но меня это не остановило: я твердо решила попасть на прием к графу Туршинскому и попросить у него денег для нашего лазарета.

А корень солодки Лидия Францевна пускай сама жуёт!

Глава 12

Осень в Мологе стояла почти пушкинская. Золотая, тихая, пронизанная светом и легкой грустью.

Воздух был холодным и прозрачным. Каждый вдох обжигал легкие и бодрил, словно глоток крепкого эспрессо. М-м-м эспрессо… как же давно я его не пила!

Я шла по немощеной улице, и ноги мягко утопали в ковре из алых и багряных листьев. Клены и березы, словно соревнуясь друг с другом, пылали на солнце, отбрасывая тени на бревенчатые домики с резными наличниками.

Дым из печных труб тянулся к небу тонкими молочно-сизыми столбиками. Его запах был насыщенно-древесным, чуть сладковатым и невероятно уютным.

Я невольно замедлила шаг.

Этот мир был по-своему хорош… Здесь кипела жизнь провинциального городишки, неспешная, словно течение самой Волги.

Вот мальчишки с удочками бегут к реке, и их звонкие голоса нарушают царящую здесь благодать. Вот запряженная в телегу лошадь фыркает, выпуская в холодный воздух белое облачко пара. А на той стороне улицы старушка несет корзину румяных яблок.

У меня почему-то защемило сердце, ведь я знала то, о чем не догадывался никто из этих людей…

Через несколько десятилетий этого всего не будет. Исчезнет улица, по которой я сейчас шла. Не будет этих домов с занавесками на окнах и геранью на подоконниках. Не будет яблонь в садах, церкви с колокольней, нашего приюта и рыночной площади… Все это скроется под толщей холодной темной воды.

Я остановилась на высоком берегу Волги и посмотрела на широкую, уже тронутую первым льдом у берегов, воду.

Солнце играло на её глади миллионами бликов так, что слепило глаза. Красиво… Сейчас это была река жизни, которая питала весь город, а в будущем она станет его могилой…

В памяти всплывали обрывки знаний из прошлого: черно-белые фотографии старой Мологи в интернете, статьи о «русской Атлантиде». Рассказы о том, как при строительстве ГЭС вода медленно, но неумолимо поглощала улицы, и колокольни храмов еще долго торчали из воды, как надгробия…

Я глубоко вздохнула, наполняя легкие горьковато-сладким осенним воздухом, и пошла дальше. Но на какой-то миг мне захотелось превратиться в прежнюю Анастасию Вяземскую, тихую, добрую девушку, которая вряд ли отважилась бы сейчас идти на аудиенцию к самому графу Туршинскому…

— А вы отчаянная, мадемуазель Вяземская! — удивился он, едва я переступила порог рабочего кабинета в конторском доме при его стекольном заводе. — Не успели вы управиться с долгом вашей тетушки, как вы уже являетесь с новой просьбой! И не иначе, как снова о деньгах?

— Ваше сиятельство, я же не для себя… Детей в приюте лечить нечем! — выпалила я, едва сдерживая волнение.

— А куда же смотрела ваша предшественница? Насколько мне известно, она состояла на хорошем счету…

— Потому и состояла на таком счету, что никогда ни о чем не просила! — вырвалось у меня сгоряча, прежде чем я успела обдумать свои слова.

Я внутренне сжалась, ожидая гнева. Но граф лишь поднял бровь, и в его глазах мелькнуло не то раздражение, не то любопытство.

— Ну-с…