Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 8

К счастью, тех, кто завидовал и старался выслужиться перед Лидией Францевной, было немного. Большинство наших женщин принимали меня и всячески помогали. А я в ответ старалась делать для них всё, что могла.

Но, несмотря на все мои старания, вскоре в приюте разгорелся страшный скандал. Видно, пословица, что где тонко, там и рвется, недалека от истины. Вот и порвалось в самом нежданном месте, о котором я и помыслить не могла! А Лидия Францевна сразу учуяла мою слабость…

— Я сегодня же доложу начальству, что вы со своей теткой приют обворовываете! — внезапно накинулась на меня мадам, и её ухоженное, бальзаковского возраста лицо заплясало у меня перед глазами.

— Сударыня, что за вздорные обвинения?! — резко обрываю я её. Ведь я точно знаю, что это неправда.

— О том, что таких как ты, к власти подпускать нельзя! Вы всё до нитки растащите, отняв последнее у сирот!

Терпеть подобную клевету я уже не могла, поэтому резко её осадила. Но где-то в глубине души начала зарождаться паника, потому что Лидия Францевна была уверена в своей правоте как никогда…

Боже мой, как же я была слепа! И почему я раньше не придавала этому значения?! Но лишь сегодня, сидя за ужином, я вдруг с ужасом поняла, что ем тот же самый рыбный пирог, что подавали сегодня в приюте!

Сердце мучительно сжалось, и я, как ошпаренная, бросилась в нашу маленькую кухоньку и принялась осматривать кастрюли и горшки… И обнаружила в них почти всё, что ели в этот день наши воспитанники! Щи, кашу, тот самый пирог…

Раньше я, как и остальные няньки, все дни напролет проводила в приюте. Домой я приходила лишь на ночь. И то, далеко не всегда, а только когда у меня не было ночного дежурства. Большинство же женщин спали прямо там. Они занимали маленькие комнатки в здании приюта, это называлось «жить на казенных харчах и квартире».

Поэтому, ничего удивительного, что я понятия не имела о том, как питалась и что готовила для себя тетя Маша.

Выходит, мадам была права. Моя родная тетка — воровка, обкрадывающая сирот! А я… я оказалась причастна к этому страшному греху, ибо на мне лежала обязанность за всем присматривать. А я не досмотрела!!

Как и следовало ожидать, Лидия Францевна сдержала свое обещание, и уже на следующий день в приют заявился… нет, не управляющий графа, господин Карпов, а сам граф Туршинский собственной персоной!

У меня аж в глазах потемнело от страха, когда тот вошел в кабинет смотрительницы твердой поступью и с грозным выражением лица. Мадам, сияя торжествующей улыбкой, тут же всё ему изложила…

Граф выслушал её, не перебивая.

— Оставьте нас, — холодно кивнул он Лидии Францевне, не успев ей даже насладиться своим триумфом.

Экономка быстро выскользнула из кабинета, притворив за собой дверь. Я же осталась наедине с Туршинским, готовая от стыда провалиться сквозь землю. И только тогда, когда гулкий стук её каблуков затих в коридоре, я осмелилась поднять на него глаза.

Мой страх никуда не делся, и я ожидала увидеть надменного, сытого барина с холодными глазами. Но передо мной стоял совсем другой человек! И все же он был «Вашим сиятельством», а я просто Настасьей…

Только сейчас я поняла, насколько он высок. Ведь он смотрел на меня сверху вниз, отчего моя уверенность, и без того шаткая, растаяла словно дымка под порывом осеннего ветра.

Неожиданно он прошелся по кабинету, небрежно, с какой-то львиной грацией. После чего Туршинский отодвинул стул и занял место за моим же столом, будто это был его собственный кабинет…

Его темно-русые волосы были слегка волнистыми и кое-где непослушно падали на высокий лоб. Широкие скулы придавали его лицу суровое выражение, и это впечатление лишь усиливал прямой, благородный нос. И только красиво очерченные, нежные губы выбивались из этого образа.

Граф поднял на меня взгляд… Глубокие, пронзительные, почти черные глаза будто прошили меня насквозь, но в них я не заметила ни капли гнева. То был испытующий взгляд человека, который привык искать истину и потом выносить приговор.

— Ну-с, мадемуазель Вяземская, — произнес он наконец низким спокойным голосом. — И что же вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего. Но я… я прикажу вычесть из жалованья кухарки пять рублей за её самоуправство, — говорю я, опустив глаза.

— Во столько вы оценили её приварок?!

— Тогда… восемь рублей, — поправляюсь я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Ваше сиятельство, если вы полагаете, что я немедля уволю её… то напрасно ждете сего! Всякому человеку подобает дать шанс на исправление! А уж Марии Пантелеевне, моей кровной тетке, и подавно! Такой искусной стряпухи, как она, вам более нигде не сыскать!

Глава 11

Я уже мысленно приготовилась к допросу с пристрастием, но граф вдруг устремил взгляд в окно, залитое багряными отсветами заката.

Он сидел, откинувшись в кресле, а его руки расслабленно лежали на подлокотниках венского стула. И вся его поза говорила о спокойствии и даже умиротворении. Но разве он не должен был сейчас рвать и метать? Ведь я опять посмела ему надерзить.

— Да, такие раны долго затягиваются... Чужой человек может оскорбить вашу честь, оклеветать имя… но такие обиды забываются, а когда предает свой — это рана на всю жизнь, — тихо, почти задумчиво произносит Туршинский. — И все же я на вас положился, мадемуазель Вяземская, вы же не оправдали моих надежд.

Последние слова графа будто повисли в воздухе. Они ударили меня словно хлыст, ведь он прошелся прямо по живому. Но вместо робости во мне вдруг вспыхнул отчаянный ослепляющий гнев.

Да, тетка поступила подло! Да, я готова была вцепиться ей в волосы от злости! Но мысль о том, что её, старую, вышвырнут на улицу, заставила меня забыть и про гнев, и про осторожность.

— Ваше сиятельство! Да, вы правы, близкие ранят больнее всех! Но разве это повод предать их в беде? Она — моя кровь! И я не позволю выгнать её на улицу, как старую собаку!

Я выпалила это почти не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Закончила и с ужасом поняла, что вот теперь-то я точно нарвалась на увольнение.

Но... граф не рассердился! Во всяком случае, мне так показалось. Он лишь откинулся на спинку стула, и в его темных глазах промелькнуло что-то похожее