Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева Страница 10

прямота ваша, сударыня, граничит с дерзостью, — произнес наконец граф, но уголки его губ почему-то поползли вверх. — Однако ж, резон в ваших словах, увы, есть. Безропотность редко рождает благие плоды. Хорошо. Давайте обсудим дело обстоятельно… Составьте мне подробный реестр необходимого. Какие именно снадобья требуются, в каких количествах, от каких болезней. Будьте так добры, распишите всё подробно. Я не врач, чтобы судить о нуждах медицины, но я умею считать деньги и желаю видеть, на что именно они будут употреблены.

Он указал мне на кресло и взял со стола лист бумаги.

— Прямо сейчас, ваше сиятельство?! — опешила я.

— Сию минуту. Вот чернила, вот перо. А я пока займусь корреспонденцией.

Ни жива ни мертва я присела на краешек стула и принялась торопливо выводить список, вспоминая все, что могло бы потребоваться в приюте: хинин, карболка, йод, бинты, вата…

А еще нужно серную и дегтярную мазь для лечения чесотки, которая была бичом всех детских приютов и нашего в том числе. Не забыть еще отхаркивающее и средство от кашля — термопсис и нашатырно-анисовые капли.

Интересно, согласится ли он купить дорогостоящий сантонин? Если, нет, то нужно заказать хотя бы тыквенных семечек. Они тоже помогают от глистов, но гораздо хуже… Порошок висмута тоже нужно купить…

У меня рука дрожала от волнения и неловкости, потому что я раз за разом ловила испытующие, украдкой брошенные на меня взгляды Туршинского. Но, несмотря на это, минут через пятнадцать я протянула ему исписанный лист.

Граф лишь бегло просмотрел его, кивнул и отложил в сторону.

— Прекрасно. Это будет исполнено. А теперь, мадемуазель Вяземская, я хочу предложить вам кое-что еще. Завтра, ровно в девять утра, моя карета будет ждать вас у входа в приют.

Я уставилась на него в полном недоумении.

— Для чего, ваше сиятельство?

— Вы поведали мне о бедах сиротского приюта. А я хочу показать вам, как обстоят дела с лечением на моем заводе. Вы отправитесь со мной на стекольный завод.

От удивления у меня перехватило дыхание. Визит на завод? Вместе с ним?! Но это же неслыханно, кто я и кто он!

— Но… — я запнулась, не зная, как выразить свое смятение.

— Не на само производство, не пугайтесь, — успокоил меня граф Туршинский, — а в наш лазарет. При заводе есть вполне приличный приемный покой, мужские и женские палаты, и что самое главное — своя аптека. Мне бы хотелось, чтобы за сиротами был учрежден такой же присмотр и медицинский уход, как и за моими рабочими. Вам будет чрезвычайно полезно посмотреть, как всё там устроено…

Я опустила глаза, чтобы граф не догадался, что творилась сейчас в моей душе.

Лазарет… Да, конечно, это очень важно для сирот, и я готова была изучать его устройство в мельчайших подробностях.

Но сердце мое вдруг зашлось от невообразимой тоски. И мне до слез захотелось не в чистые палаты лазарета, а за высокие стены цехов.

Туда, где ревел оглушительный гул печей. Где можно было почувствовать жар расплавленной массы и увидеть, как на конце длинной трубки рождается и растет раскаленный шар, который ловкие руки мастеров превращают в дивное творение.

Ах, ваше сиятельство, если бы вы только знали! Я ведь не понаслышке знаю, как рождается хрусталь! Мне бы хоть одним глазком взглянуть на работу шлифовальщиков и на то, как рождаются те самые вазы, что потом покорят весь мир…

Глава 13

На следующее утро меня аж трясло от волнения. Платье казалось неудобным, волосы никак не хотели укладываться в прическу, а руки предательски дрожали. Я то и дело посматривала на часы, хотя за окном едва разгорался рассвет…

Наконец, тяжелый экипаж Туршинского подкатил к крыльцу, и с видом деловой женщины я спустилась с крылечка сиротского приюта.

Граф сухо со мной поздоровался и… словно бы забыл о моем существовании, погрузившись в чтение каких-то документов. Я же уставилась в окно невидящим взглядом.

Внутри кареты пахло кожей, дорогим табаком и чем-то волнующим и мужским.

Наверняка это какая-нибудь французская одеколонная вода, смелый, но в то же время благородный аромат, идеально подходящий для такого светского льва как Туршинский.

Словно услышав мои мысли, граф поднял на меня взгляд.

— Вы сильно взволнованы, мадемуазель Вяземская, — заметил он, откладывая документы. — Я же вас не на каторгу везу.

— О, нет, ваше сиятельство! — я сглотнула, чувствуя, как горят щеки. — Я… я лишь опасаюсь, что моих сил окажется недостаточно для столь важного дела. Я об обустройстве сиротского лазарета.

— Вздор, — отрезал он, но без прежней сухости. — Вы девица практичного ума и крепких нервов, иначе бы я не доверил вам сирот. Главное — желание. А оно у вас, я вижу, есть.

Я лишь кивнула, боясь проронить лишнее.

Вскоре карета остановилась у аккуратного двухэтажного здания из красного кирпича с белыми наличниками.

Как я и предполагала, лазарет оказался образцовым. Чистые, светлые палаты с железными койками, застеленными грубым, но свежим бельем. Везде пахло карболкой и хозяйственным мылом. Но больше всего меня здесь поразило то, что у них была собственная операционная! Небольшая, но все же. Также имелась и аптека — в отдельной комнате стояли шкафы со склянками и банками, где опрятная сестра в белом чепце отвешивала на ручных весах порошки.

А граф тем временем вел меня по коридорам, поясняя:

— Вы полагаете, мадемуазель, будто я руководствуюсь исключительно человеколюбием? Ошибаетесь. Здоровый и сытый работник исполняет свои обязанности с удвоенным рвением. Болезнь же лишает меня не только его труда, но и вынуждает нести издержки на его замену и лечение…

Я кивала, стараясь вникнуть в каждое слово, но душа моя рвалась наружу, к тому гулу, что проникал сюда даже сквозь стены.

— Ваше сиятельство… а далеко ли отсюда цех шлифовки? — не удержалась я, и тут же мысленно отругала себя за длинный язык.

Граф остановился и пристально посмотрел на меня пронзительным, изучающим взглядом.

— Почему вы спрашиваете именно о шлифовке, мадемуазель? — спросил он тихо. — Вам знакомо это ремесло?

В его глазах читался живой, неподдельный интерес.

— Мой родитель прежде состоял резчиком у Мальцова, — тихо ответила я, потупив взгляд.

— Почему прежде? — мгновенно отозвался граф.

— Он скончался…

Вероятно, я выглядела настолько несчастной, что граф Туршинский сжалился надо мной. Он лично провел меня в специальную комнату при заводе, где хранились образцы всей выпускаемой продукции. И едва я переступила её порог, то замерла как вкопанная.

Посреди комнаты стояла ваза с таким прекрасным букетом, что сердце мое заныло от давней щемящей грусти. Хрустальные цветы!

Словно услышав