Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 3

Одна трагедия, вторая, третья… В один момент я утратила фактически всё и попала в обстоятельства, знакомые мне только по чужим воспоминаниям. Чем больше я сидела и размышляла о случившемся, тем больше память Пелагеи укреплялась во мне. С каждой секундой было всё труднее разделить её чувства, эмоции, впечатления от моих. Хотя, безусловно, мы жили совершенно разными жизнями.

Я осторожно выбралась из-под одеяла и пошла в угол комнаты, где стояло зеркало. Я уже знала, что мне предстоит увидеть, но хотелось взглянуть на свой новый облик не по остаткам прошлого, а нынешнем моменте настоящего.

Передо мной в отражении стояла девушка. Стройная, даже хрупкая, с фарфоровым лицом и длинными пшеничными локонами. Черты её были самыми простыми, но правильными и приятными. Естественная красота молодости. Пелагея не слыла первой красавицей, однако обладала тем, что в моё время называли притягательной дерзостью. Именно её ум и любознательность отличали девушку от других барышень.

Она не питала интереса к дамским развлечениям вроде нарядных платьев, косметики и балов. Вместо этого часто проводила время с отцом и, несмотря на отсутствие технического образования, понимала в станционном порядке больше, чем большинство работников. Константин Аристархович не возбранял интересов дочери, хотя, наверное, всерьёз никогда не помышлял, что его дочь однажды сменит его на посту. Это было бы чем-то из ряда вон выходящим.

Однако Пелагея только и жила этими мечтами. Она не мыслила себя без железных дорог. И это было именно тем, что объединяло нас обеих — я была точно такой же.

Неужели данное обстоятельство и стало причиной того, что мы с ней как бы «слились» в одном теле? Может, у Пелагеи остались незавершённые дела, и отныне мне предстояло решить то, что она не успела?

Сложно сказать, отчего так вдруг вышло и в чём состоял божий замысел, когда случилось подобное. Я пока абсолютно не понимала своей роли, но уже потихоньку принимала действительность: мне выпало какое-то испытание — в новой жизни, в новом обличии и в новом времени. И я должна пройти этот путь, что бы он мне ни сулил. А если надо будет, проложить собственную колею, построить новую ветку дороги под названием жизнь.

Что-то мне подсказывало, Пелагея не горела желанием срочно выходить замуж, тем более — за Фёдора Толбузина. У неё были иные цели. И они совпадали с моими. Причём не только курсом, но и соответствующими умениями. Возможно, с моим появлением тут кое-что изменится. Я-то уж точно не собиралась мириться с ролью безмолвной невесты на выданье. Семья — это прекрасно. Но мне было гораздо важнее чувствовать опору под ногами, а если и выходить за кого-то, то только по любви. Я не привыкла, что мне указывают. Ни в той, ни в этой жизни мириться с ведомым положением я не планировала.

Такие мысли придали мне решимости и успокоили. Если судьба повернулась так, то я восприму это как второй шанс начать всё сначала. Теперь у меня есть новые ресурсы, а главное время — время молодости и перемен, даже если эти перемены стукнутся с жестокими реалиями другой эпохи.

Наконец, я полностью взяла себя в руки и смогла мыслить трезво. В одном Евдокия Ивановна была совершенно права — мне нужны силы, а значит, следует отдохнуть. В конце концов, утро вечера мудренее. Потому отправилась спать.

А проснулась я уже поутру, когда заслышала с улицы какой-то шум. Сразу побежала к окну и выглянула наружу: во двор дома въезжала телега, гружёная чем-то тяжёлым. Несколько человек спрыгнули с повозки и принялись стаскивать закрытый ящик — гроб. Я догадалась, что внутри тело моего отца. Мужчина в дорогом сюртуке с пышной бородой командовал рабочими, направляя в дом. Я узнала этого человека — Иван Фомич Лебедев, купец второй гильдии. Он был поставщиком угля для паровозов и одним из состоятельных туляков.

Я бросилась одеваться, а затем поспешила вниз, чтобы встретить процессию и поддержать маму.

Глава 5.

— Здравствуйте, Иван Фомич, — приветствовала я гостя, пока в двери протаскивали гроб с покойным.

Евдокия Ивановна стояла рядом и пыталась держаться с достоинством, но я видела, как слёзы душат её. Она поминутно прикладывала носовой платок к лицу и тихо вздыхала.

— Здравствуйте, сударыни. Примите мои искренние соболезнования. Я взял на себя смелость озаботиться некоторыми приготовлениями. Константин Аристархович был мне близким другом.

— Иван Фомич, вы не представляете, насколько бесценная ваша помощь, — всхлипнула мама. — Одна я уж не знаю, за что браться. Ещё надобно пойти договориться об отпевании, а я совсем разбита.

— Оно и понятно, Евдокия Ивановна. Скорблю вместе с вами всей душой. Я бы взял на себя заботу поговорить со священником, да дела не отпускают. Нужно бы зайти срочно на станцию, новые договора подписать.

— Новые? — уточнила я. — У вас же была договорённость с моим отцом.

Иван Петрович на секунду замялся, а затем улыбнулся снисходительно:

— Так-то оно так, Пелагея. Да вот новое начальство — новые договорённости. Сами понимаете — в нашем деле требуется немалая сноровка, дабы другие не подсидели. Прошу меня извинить, барышни. Сделал, что с мог. Откланиваюсь. А вы крепитесь. Бог терпел и нам велел.

— С богом, Иван Фомич, с богом, — кивнула мама.

— Спасибо, что помогли, — добавила я.

Лебедев снова как-то некстати улыбнулся и вышел прочь из дому. Я глянула ему вслед, пока он не скрылся за дверьми. Затем поспешила вслед за маменькой, которая провожала рабочих со станции в гостиную.

— Вот сюда, — указывала она, всё больше бледнея лицом.

Я подошла и взяла её за руку. Не глядя на меня, Евдокия Ивановна с силой сжала мою ладонь.

— Хороший гроб, — сказала она, наверное, чтобы хоть что-то сказать. — Достойный Константина Аристарховича. Господин Лебедев не поскупился. Нужно, верно, будет отдать ему хотя бы часть уплаты.

— Не думаю, что он сильно разорился, — заметила я, припоминая, что последние годы Иван Фомич почти единственный поставлял уголь, что наверняка приносило ему немалый доход.

— Не стоит забывать о вежливости, Пелагея, — строго наказала мама. — Мы не нищенствуем. По крайней мере, пока. И не можем принимать дары, даже в столь скорбный час. Наша семья обязана сохранить лицо в обществе.

— Конечно, мама, — решила просто согласиться я.

Она отпустила мою руку и подошла к гробу. Провела пальцами по дубовой крышке, которая уже была заколочена. Ничего удивительного — ведь мой отец попал под поезд, и стоило действительно поблагодарить Лебедева за то, что не стал дополнительно травмировать нашу семью зрелищем не для слабонервных.

— Так жаль, что нельзя свидеться хотя бы в последний раз… — всхлипнула мама и, наконец, дала волю слезам.

Она плакала, а я стояла в стороне, не зная, что делать. Какая-то часть меня скорбела — сердце дочери, истово любившей своего отца, всё ещё билось во мне и в ту минуту рвалось на куски. Однако сознание моё, пусть и было мрачным, всё равно бунтовало против бесплотных рыданий. Слезами уже ничем не поможешь, ничего не исправишь и не вернёшь родного человека. Кроме того, меня не покидало чувство, что сейчас я должна не оплакивать ушедшего отца, а сделать так, чтобы дело всей его жизни не пошло под откос.

Я прекрасно знала, что собой представляет Климент Борисович Толбузин. Человеком он был неплохим и даже приятным, однако в железнодорожном деле понимал ровным счётом ноль. Он всю жизнь занимался канцелярской, бумажной волокитой, но не имел ни образования, ни умений в управлении станцией. Как его вообще могли назначить?! На таком посту нужен опытный и сообразительный сотрудник, а Климент Борисович являл собой яркий образец настоящего тугодума.

— Идём пить чай, — вдруг решила мама, внезапно оборвав поток слёз. — Не престало нам морить себя голодом. Константин Аристархович бы такого не одобрил.

Я согласилась, и мы отправились в столовую. Наша служанка Марфа подала чай, хлеб, масло и розочку варенья. Разумеется, ни о каком аппетите речи не шло. Я лишь делала вид, что принимаю пищу, чтобы не расстраивать ещё больше Евдокию Ивановну, а сама тем временем поглядывала на часы.