Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 2

— Пелагея, будьте добры, выпейте воды, — разобрала я слова мужчины сквозь пелену болезненного тумана в голове.

Пелагея… Точно. Пелагея Константиновна Васильева — так звали девушку, которой принадлежали все чужеродные картинки из моей памяти. Только почему-то картинки эти становились всё ярче и чётче.

Женщину, так громко убивающуюся горем, звали Евдокия Ивановна Васильевна. Мужчину, который протягивал мне стакан воды, звали Фёдор Климентович Толбузин. Он сын секретаря местной управы — Климента Борисовича Толбузина. Толбузины часто бывали в нашем доме, поскольку мой отец…

СТОП.

В каком смысле «мой»? Мой отец, как и моя мать, давно умерли, царствие им небесное. Евдокия — мама Пелагеи. Её отец — Константин Аристархович Васильев — сегодня трагически погиб во время обхода путей. Тут вроде всё ясно.

Не ясно два момента: кто такая Пелагея? И почему я о ней столько всего знаю?..

— Пелагеюшка, — зарыдала Евдокия Ивановна, — я понимаю родная, какой всё это для тебя удар. Вы так были близки с отцом. Но, прошу, — она заговорила твёрже, — постарайся держать себя в руках в присутствии Фёдора Климентовича, — тут она совсем перестала плакать. — Простите её, Фёдор. Уверена, Пелагея не со зла.

— Конечно, Евдокия Ивановна. Я всем сердцем скорблю вместе с вами и не смею ни в чём упрекать. Вам нужно обеим оправиться от случившегося несчастья.

— Да-да, Пелагеюшка так впечатлительна…

— Подождите, — остановила я их. Фёдор и Евдокия Ивановна уставились на меня. А у меня не прекращалось кружение в голове, а теперь к нему добавился ещё и монотонный звон в ушах.

Но всё это постепенно рассеивалось. Дымка спадала, я видела всё яснее и всё яснее вспоминала. Словно разрозненные части мозаики фрагмент за фрагментом вставали на свои места, укладываясь в целостную картину. Я… начинала осознавать.

— Папенька?.. — выдохнула совершенно не своим голосом.

— Мне очень жаль, Пелагея, — скорбно ответил Фёдор. — Эта новость застала вас врасплох. Возможно, вы даже не успели понять, какая злая участь постигла Константина Аристарховича.

В этом он ошибался. Я успела. Точнее — Пелагея успела осознать, что отца её только что нашли мёртвым, он попал под поезд. Бедная девушка потеряла сознание и упала на рельсы, ударилась головой о металл…

Я дотронулась до своего виска — рана уже не кровоточила, но сильный ушиб всё ещё ощущался. Несмотря на вроде бы незначительное повреждение это падение стоило Пелагее жизни. Она скончалась в считанные секунды…

Но вот теперь Пелагея оказалась жива. Но вместо неё в её теле очутилась я.

Я смотрела на её руки. Я бессмысленно моргала её глазами. Я, которая должна была никогда не очнуться после встречи со скоростным поездом двадцать первого века, теперь очнулась в обличие абсолютно другого человека. И в другой эпохе.

— Боже…

— Пелагея, вам плохо?!

— Фёдор Климентович, она снова лишилась чувств!..

Глава 3.

В следующий раз я пришла в себя, когда уже стемнело. Сначала увидела свечу, горевшую на прикроватной тумбочке, а затем уж и Евдокию Ивановну, сидевшую рядом неотлучно. Это вновь подтвердило, что моё странное (как бы это правильно назвать?..) перемещение мне не пригрезилось, а случилось на самом деле, хотя противоречило всем законам логики и здравого смысла.

— Ох, доченька, как же ты меня напугала, — Евдокия Ивановна притронулась рукой к моей голове и пригладила волосы.

Я старалась не показать, что сама сейчас напугана до чёртиков и просто не понимаю, как себя вести. Самое страшное для меня — невозможность найти разумное объяснение произошедшему.

Если все люди теоретически делятся на гуманитариев и технарей, то я, безусловно, всегда относилась ко второму типу. Цифры, схемы и расчёты всегда являлись для меня понятными и предсказуемыми, в отличие от поведения и мотивов людей. Возможно, я попросту перестала доверять другим. Когда сталкиваешься с жестоким предательством близкого человека, автоматически перестаёшь верить остальным.

Боль и обида затмевают всё. И можно хоть тысячу раз повторить себе, что не все на свете — ужасные люди, не все вокруг предатели и злодеи, но побороть это очень тяжело. Потому я выбрала машины вместо людей, свела всё общение к профессиональной сфере и даже не мыслила какими-то эфемерными категориями.

Но сейчас со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, полностью иррациональное, невозможное, невероятное. Как инженеру, мне вдвойне нелегко было принять факт продолжения жизни после жизни. Однако факт был, как говорится, налицо: я жива, я дышу, я — теперь не совсем я, а в каком-то смысле совсем новый человек — Пелагея Константиновна Васильева, а на дворе сейчас 1885 год. Я нахожусь в Туле, и мой отец сегодня днём трагически погиб во время несчастного случая.

Он был начальником железнодорожной станции, и мы с ним были очень близки. Я (то есть — Пелагея) грезила о том, что когда-то займу его пост. Может, к тому моменту изменятся времена. Может, у меня получится… Но Константин Аристархович Васильев покинул этот мир слишком рано. Семья осталась без кормильца, а я… осталась вообще без всего, потому как не знала, что мне делать в этом мире, в этой жизни.

— Тебе уже лучше? — поинтересовалась Евдокия Ивановна.

Я села на кровати и постаралась незаметно разглядеть себя. Мама наблюдала за мной, но мне нужно было в который раз убедиться, что не сплю. Пошевелила руками, ногами, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Нет, это не сон.

— Да, мне лучше, — ответила тихо, не глядя на обеспокоенную женщину. Потом решила, что будет уместно задать зеркальный вопрос: — А вы как себя чувствуете, …маменька?

— С божьей помощью, — ответила она и покачала головой. — Теперь нам особо потребуется божья помощь, Пелагея. Ты же понимаешь, в каком положении мы оказались.

— Понимаю… — протянула я, всё ещё разглядывая свою новую ипостась. — Частично станционные хлопоты отца я могу взять на себя…

— Чтобы я об этой станции даже слова больше никогда не слышала, Пелагея! — оборвала меня маман и повысила голос.

— То есть… как? Станцией ведь должен кто-то управлять. А никто не знает эту работу лучше, чем я…

— Забудь! Слышишь?! Забудь! Ты должна немедленно выкинуть всю эту дурь из головы и подумать о том, как поскорее выйти замуж!

— Что?..

— И не смей пререкаться! — не дала она мне и слова вставить. — Ты помнишь, кто тебя спас? Фёдор Толбузин. Вот к нему тебе и стоит приглядеться получше. Полагаю, ты ему весьма приятна.

— Но, мама…

— И, кстати, насколько я поняла, отныне его отец станет начальником станции. Беспокоиться тебе не о чем. Справятся и без тебя. А тебе нужен муж. Фёдор Климентович — прекрасная кандидатура. Так что завтра же отправишься к Толбузиным с благодарностями и постараешься очаровать Фёдора. Нечего тянуть.

Глава 4.

Не успев оправиться от первого шока, меня тотчас скосило вторым. Снова стало дурно уже от одной лишь мысли, что меня собирались сватать за Толбузина. Если верить воспоминаниям Пелагеи, данный молодой человек не отличался надёжностью, и о нём давно ходили разные слухи не самого приятного толка.

Он вёл довольно праздный образ жизни и занимался в основном тем, что убивал время за игрой в карты и выпивкой. А ещё был замечен в сомнительных связах с женщинами. В общем, не самая желанная кандидатура в качестве жениха.

— Маменька, как вы можете говорить о каком-то замужестве, как буквально только что не стало нашего отца? — неподдельно возмутилась я.

— Это огромная утрата, Пелагея, — возразила она. — Но теперь мне предстоит устроить твоё будущее. Увы, мне некогда скорбеть. Для того у меня найдётся время, когда ты будешь пристроена по достоинству, — Евдокия Ивановна украдкой смахнула слезу из уголка глаза и выпрямилась. — А сейчас отдыхай, милая. Тебе нужны силы.

Она поцеловала меня в лоб и ушла. Я осталась сидеть в кровати с дико колотящимся сердцем. Пытаясь разобрать ворох мыслей в голове, я не понимала, за что хвататься и как действовать. Всё свалилось на меня одновременно и внезапно.