Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 14

— Простите, князь, я понятия не имела о том, что у вас с Пелагеей могут быть какие-то дела. Да и не знакомы мы с вами.

— Что неудивительно. Я прибыл только утром из столицы по особому поручению министерства.

— Особое поручение? — Евдокия Ивановна скосилась на меня. — И каким же образом особое поручение касается моей дочери?

— Это дело важное и государственное, можно сказать, — ответил Вяземский с предельной убедительностью. — Увы, я не уполномочен объясняться по данному вопросу с каждым интересующимся. Однако могу заверить, что Пелагея Константиновна оказывает мне весьма значительную помощь.

По всему было видно, что Евдокия Ивановна не спешит верить, но тон инспектора не оставлял сомнений. К тому же Вяземский представился князем, что, полагаю, сыграло немаловажную роль

— И всё же час поздний, — сказала мама, стараясь сохранить достоинство и не ударить в грязь лицом. — Меня, как мать, обязаны ставить в известность о том, где и с кем находится Пелагея.

— Вы совершенно правы, — согласился Гавриил Модестович. — Примите мои искренние извинения.

— Вам не за что извиняться, вы же не знали, — растерялась Евдокия Ивановна. — Но впредь прошу предупреждать о подобных… прогулках.

— Всенепременно. А сейчас передаю вам Пелагею в целости и сохранности и ещё раз прошу прощения, — он взял маму за руку и поцеловал. — Доброй вам ночи, Евдокия Ивановна. И вам, Пелагея Константиновна.

— Доброй ночи, князь, — пробормотала мама.

После чего Вяземский быстро ретировался, а мы остались стоять на дорожке, глядя его вслед. Я вскользь отметила, что не называла ему имени мамы. Стало быть, инспектор сам заранее узнал и запомнил.

— Идём же, — дёрнула меня за руку мама. Её спокойствие тут же улетучилось, и подкатила новая вспышка гнева. — Подумать только, Пелагея, как ты могла поступить столь безответственно?

— Мама, но не могла же я вам сказать правду. Вы бы меня не отпустили, — честно призналась я, пока мы шли к дому. — А лгать вам я бы себе не позволила.

— Зато позволила себе сбежать из дома! — возмутилась она. — Через окно! Как какая-то… воровка!

— Ну, вы же слышали инспектора — он всё вам объяснил.

— Я знать не знаю этого инспектора… — пробормотала Евдокия Ивановна и вдруг резко остановилась, повернулась ко мне: — А правда ли, что он — князь?

— Разумеется, — пожала я плечами, хотя уверенности такой у меня быть не могло. Впрочем, с чего бы Гавриилу Модестовичу врать? Тула — небольшой город, тут быстро всё все друг о друге узнают, и придумывать такое — себе же дороже.

— А он женат? — тут же задала следующий вопрос Евдокия Ивановна.

— Мама, — вздохнула я, — ну, откуда мне знать?

— Ты полночи проводишь с этим господином и даже сумела выяснить, женат ли он? — рассердилась Евдокия Ивановна и уставилась на меня, как на предателя Родины. — Знаешь, Пелагея, порой я сомневаюсь, моя ли ты дочь.

Она ещё долго ворчала, качала головой и слала бесконечные вопросы небесам, за что ей такое наказание, затем снова вспомнила о Фёдоре Толбузине и воодушевилась:

— Говаривают, на станции утром неприятность приключилась. А Фёдор Климентович проявил себя храбро, как настоящий герой!

— Кто же такое говаривает? — на всякий случай уточнила я, стараясь не показывать, что готова рвать и метать при этом заявлении.

— Аполлинария Матвеевна сказывала Софье Степановне, а та уже передала Алевтине Петровне…

Дальше всю цепочку сплетни узнавать было не обязательно, потому как первоисточник уже был заведомо предвзятым — Аполлинария Матвеевна приходилась родной сестрой Климента Борисовича, то есть тёткой Фёдору Толбузину. А в этом семействе, как выяснилось, многое может быть сильно искажено.

— Всё-таки замечательный он молодой человек, — вздохнула Евдокия Ивановна с мечтательным выражением. — Завтра же условьтесь промеж делом о дружественной встрече.

— Мама, завтра же похороны, — напомнила я. Хотя какой был в этом смысл?..

— Кому похороны, а кому и дальше жить, Пелагеюшка, — ожидаемо ответила она. — Нам, живым, ещё многое предстоит в жизни, — мама взяла меня за плечи и легонько встряхнула. — А уж тебе, молодой, так и вовсе только о жизни думать надо. Нагореваться ещё успеется. Сейчас моё время горевать, милая, — она тяжело вздохнула. — Я одна за всех отгорюю, но тебе — дорога в будущее. Не забывай об этом.

Я и не забывала. Особенно о том, что живым предстоит ещё многое — тут мама была совершенно права. Вот только подразумевали мы под этим разное.

Глава 20.

Бледное солнце пробилось сквозь пелену туч на несколько секунд, а затем его снова заволокло серой дымкой. Опять стал накрапывать дождь, но никто не обратил на это внимания — скорбь поглотила всех присутствующих. Однако я понимала, чувствовала, что где-то здесь, среди этих печальных лиц прячется то, что принадлежит человеку, в самом деле ликующему в глубине души. Этот кто-то желал смерти моему отцу и очень вероятно совершил нечто, чтобы эту смерть приблизить.

Так кто?.. Кто же это?..

— Земля еси и в землю отъидеши... — распевал отец Иоанн, обходя могилу, в которую уже опустили гроб.

А я тем временем не переставала изучать скорбящих — всех, каждого. Ещё в храме на отпевании украдкой следила за пришедшими и пыталась понять, где же мой истинный враг, истинный губитель отца моего, Константина Аристарховича Васильева — человека по-своему выдающегося, но притом тихого, скромного, совершенно неконфликтного.

Неудивительно, что никто не желал верить, будто смерть его была насильственной и некто может быть к тому причастен. Только Вяземский всё же воспринял всерьёз мои подозрения, но, возможно, не только потому что умел мыслить критически, но и потому что судил непредвзято. Остальных же сбивала с толку размеренная и, в общем-то, неприметная судьба покойного. И правда, кому могло понадобиться причинять вред доброму, ответственному человеку?

Для меня ответ был очевиден — тот, кому его доброта и ответственность стояли поперёк горла.

Я глянула на Климента Борисовича, который почти давился слезами, и едва удержалась, чтобы не скривиться. Его чувства казались почти искренними, если бы не одно «но» — именно у Толбузина и его сына имелись главные основания радоваться произошедшему. Тем не менее, Фёдор горевал ещё отчаяние отца — он то и дело всхлипывал, и мне стало противно. Даже если предположить, что это семейство никоим образом непричастно, их печаль рассеется мгновенно, как только завершатся похороны.

Чтобы не выдать своего раздражения, я прошлась по людскому кругу: Иван Фомич Лебедев тихо сморкался в платок, его жена только-только подавила последние рыдания, но они грозили вновь вырваться наружу. Моя мать вела себя удивительно кротко, смиренно, хотя всю прошедшую ночь я слышала, как она бессильно плачет в подушку, думая, что я сплю. Она пролила за эту ночь столько слёз, что на похороны, похоже, уже не осталось.

Потом случайно встретилась глазами в Прошкой, маленьким посыльным со станции, и он быстро отвернулся. Должно быть, ему было просто стыдно, что он так отчаянно плачет, совсем по-детски, но я понимала настоящую причину — Прошка получал свои копейки из рук Константина Аристарховича и был рад каждой из них. Мой отец фактически приютил мальчишку на станции, он был сиротой, беспризорником, но на удивление ответственным и смышлёным. Мальчик, несомненно, привязался к безвременно погибшему начальнику станции, который дал ему кров и средства к существованию.

Здесь присутствовали и многие другие железнодорожные служащие, да почти все пришли проводить в последний земной путь человека, пусть и небольшого, но уважаемого и даже любимого. Многих я знала лично: например, машиниста Акима Карасёва, обходчиков Семёна Трофимовича Кувалдина и Савелия Игнатова, станционного смотрителя Илью Кузьмича Грачёва, братьев-кочегаров Ивана и Демьяна Зайцевых. Невольно пробежалась глазами по их одежде: все пришли в рабочих бушлатах, кроме Игнатова, но, насколько мне удалось разглядеть, с пуговицами у них всё было в порядке.