Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 15

После этого я остановилась глазами на высокой статной фигуре инспектора. Словно почуяв мой взор, Вяземский поднял глаза и незаметно для других кивнул мне. Да, наш пакт оставался в силе, и, кажется, Гавриил Модестович в тот момент занимался примерно тем же, что и я — вычислял злоумышленника. Но по отсутствию направленности его взгляда понимала — он так же, как и я, понятия не имеет, кого стоит серьёзно подозревать. Мне все казались одинаково безвинными, но вместе с тем не могла отделаться от мысли, что вероятнее всего и тут не обошлось без Толбузиных. Я вперилась в Фёдора и наконец просекла, что он не может взять себя в руки по самой банальной и омерзительной причине — он, похоже, нетрезв. И так как поминок ещё не было, значит, «заправился» где-то ещё до похорон. Вот же скотина…

— Не стоит так явно смотреть на него, — тихо шепнула мне Евдокия Ивановна. — Обожди до завершения литии.

Я скрипнула зубами и ничего не ответила. Моя мать всё истолковывала на свой лад.

Меж тем уже принялись закапывать могилу. Все осеняли себя крестом, произносились вслед за священником последние слова молитвы. Вот и подошёл к концу момент прощания. Я глянула на маму: её лицо на секунду исказилось, но она подавила свой порыв. Я не понимала, восхищает меня её выдержка или раздражает, или и то, и другое вместе.

Знаю, она любила отца. Они не были близки по духу, но жили мирно и ладно — так, как подобает супругам, и я никогда не слышала, чтобы мои родители хоть раз пренебрегли друг другом, оскорбили или повысили голос, даже если были не согласны в каких-то вещах. Оба они радели за чинный семейный уклад, и того же сейчас желала придерживаться Евдокия Ивановна — не превращаться проводы своего супруга в театр страданий, а проводить с почестями и продолжить жить.

Когда всё было кончено, я взяла её под руку, и мы вместе неторопливо побрели в сторону дома. Остальные участники похорон двинулись за нами. В какой-то момент рядом со мной поравнялся Иван Фомич.

— Дождь перестал, — заметил он, глянув на небо. — Стало быть, ушёл наш Константин Аристархович с миром и в блаженстве господнем.

— И то правда, — согласилась Евдокия Ивановна. — Небо-то расчистилось, — она подняла глаза ввысь. — Да упокоит Господь его душу.

— И дарует Царствие небесное, — закончил купец. — А вам, Евдокия Ивановна, скорейше оправиться от потери.

— Я от своей потери уж никогда не оправлюсь. Отныне у меня единственная радость — моя дочь.

Лебедев выразительно глянул на меня:

— Пелагея Константиновна в вас пошла красотой, так что счастие ей непременно дастся.

— Спасибо вам, Иван Фомич, на добром слове. И за хлопоты ваши благодарствие особое. Вы же почтите нас своим присутствием на поминках?

— Всенепременно. Но разве что недолго. Сами понимаете, дела земные не отпускают даже в столь скорбный день.

— Понимаю, Иван Фомич, понимаю.

Мы продолжали шагать к дому. Я осторожно оглянулась, чтобы узнать, идёт ли за нами Вяземский — он шёл вместе с остальными, и наши глаза вновь встретились. Мне почему-то захотелось улыбнуться, но это было бы совсем некстати, так что сдержала улыбку и снова уставилась перед собой, не переставая размышлять над тем, смогу ли когда-нибудь раскрыть тайну смерти своего батюшки.

Глава 21.

Никогда не понимала традицию поминок. Нет, сама по себе традиция оправданная — почтить память покойного, подвести, так сказать, итог скорбным событиям, вместе отгоревать день, когда бренное тело было предано земле. Но, как это часто бывает, поминки по моему отцу довольно скоро переросли в довольно тривиальное, пусть и с налётом печали, светское мероприятие.

Это ощущалось по атмосфере — гнетущей и вместе с тем уже формальной, когда разговоры с персоны Константина Аристарховича потихоньку стали перетекать на другие темы. Я видела, что моя отчаянно старается уделить время всем гостям. Но, возможно, от её усилий лучше становилось в первую очередь ей самой.

Я же старалась держаться особняком. Единственный человек, с кем мне сейчас хотелось говорить, оказался в окружении пришедших господ: Вземского обступили со всех сторон, в том числе начальник станции и Лебедев. Они оживлённо беседовали о чём-то, вряд ли о моём отце. Я наблюдала за ними исподтишка и могла лишь догадываться, о чём ведётся речь.

— А что же вы, Пелагея, ничего не едите, не пьёте? — вырвал меня из размышлений голос Фёдора Толбузина.

Я обернулась и встретилась с его осоловелыми глазами, отчего новая волна гнева мгновенно поднялась в душе.

— Пекусь о том, чтобы гостям всего хватило, — ответила холодно, почти сумев скрыть раздражение. — Вы, Фёдор Климентович, закусывали бы активнее.

— Да я ведь почти и не пил, — нагло соврал он и развёл руками. — Да и как же это? Напиваться на поминках — нехорошо.

— Ну, хотя бы повод есть достаточный.

— Повод — он ведь всегда найдётся, — рассудил Толбузин-младший. — Да и я, знаете ли, раз уж на то пошло, предпочитаю иные напитки.

— Это какие же? Разве вы не употребляете водки? — усмехнулась я.

— Оно-то так, да одна другой рознь. К напиткам такого рода нужен особый подход. Не каждая марка изготовляется правильно.

Тут я насторожилась и даже заинтересовалась:

— И какую же вы марку вы предпочитаете?

— Ну, скажем, — Фёдор задумался. — «Пфистеръ» недурна… Или даже «Депре»…

Я отвернулась разочаровано.

Но тут Толбузин выдал:

— Да, и «Шустовъ» тоже вполне сносна… Впрочем, что-то у нас с вами разговор совсем не туда зашёл, Пелагея.

Я хотела возразить, что очень даже туда у нас зашёл разговор, но Фёдор добавил:

— Я ведь об ином хотел с вами говорить. Раз уж подобрался случай, не угодно ли будет вам совершить вместе вечерний променад?

Так и хотелось выпалить: «Вы издеваетесь?!», но я приберегла эмоциональные выпады для менее людной обстановки. Ответила коротко:

— Увы, сейчас я не настроена на прогулки.

— Отчего же? — внезапно появилась Евдокия Ивановна. На её лице расцвела совершенно неуместная улыбка. — Свежий воздух прекрасно способствует исцелению нервической системы. Прошу прощения, что я так беспардонно вмешалась в ваш разговор. Однако, полагаю, вам давно пора пообщаться по душам.

— Мама… — начала я.

Но она перебила:

— И, кстати, я уже предложила Клименту Борисовичу всем семейством пожаловать к нам на чай в будущую среду. Думаю, тогда вы и сможете о многом потолковать, — маман вновь улыбнулась.

Ничего мне так не хотелось в тот момент больше, чем хорошенько отчитать её. Даже с учётом того, что яйцо курицу не учит. Всё-таки душой я была весьма зрелым яйцом и тоже кое-что понимала в таких вещах.

— Премного благодарен за приглашение, сударыня, — обрадовался Фёдор. — Непременно будем, с превеликим удовольствием.

— Вот и славно.

— Вы уже познакомились с нашим инспектором, Евдокия Ивановна? — появился подле нас старший из Толбузиных. — Преприятнейший человек! Позвольте представить — статский советник, князь Гавриил Модестович Вяземский.

Я глянула на инспектора, и он ответил почти виноватым взором, что означало, что ему также неловко от всех этих пересудов. Прежняя компания, которая раньше стояла в стороне, перекочевала к нам. И завязался самый тривиальный светский разговор. При этом мама делала абсолютно правдоподобный вид, будто не встречалась раньше с Вяземским. И ему тоже пришлось отыграть свою роль. Фёдор заметно скис, поскольку теперь всё внимание направилось к Гавриилу Модестовичу.

— Безмерно рада знакомству, князь, — приветствовала Евдокия Ивановна.

Вяземский принял её руку для поцелуя.

— И я также счастлив с вами познакомиться, Евдокия Ивановна. Искренне скорблю вместе с вами над вашей горькой утратой. Примите мои соболезнования.

— Принимаю и сердечно благодарю. Как вам пришлась по вкусу Тула? Должно быть, после столицы наш славный, провинциальный городок показался вам серым и бесприютным?

— Отнюдь, Евдокия Ивановна. Я нахожу ваш город по своему прекрасным и любопытным. В особенности — здешние люди меня очаровали, — на долю секунды он стрельнул глазами в меня, но этого, кажется, никто не заметил.