Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри Страница 13

— Моё решение аналогично, — заявила я и протянула руку. Но не так, как дамы протягивают для поцелуя кавалерам, а по-деловому, по-мужски.

Гавриил Модестович уставился на мою ладонь и немного поколебался. Однако затем уверенно и твёрдо пожал. С этого момента я по-настоящему ощутила, что отныне не одинока в своих изысканиях. У меня появился первый и очень ценный союзник, лучше которого было просто не придумать.

— Итак, наш пакт заключён, — подытожил Вяземский.

— Совершенно верно.

— Теперь мне хотелось бы услышать, что ещё подсказали ваши знания и интуиция насчёт тех вещественных доказательств, что вы отыскали.

Глава 18.

Мы отошли от станции и свернули на восток в направлении Зареченского посада, пошли вдоль липовой аллеи, проходившей мимо кладбища. Этот маршрут напомним мне о скором будущем, а точнее — об утре, когда должны будут хоронить моего отца. Оттого в душе моей вновь всколыхнулась тоска. Но, если отбросить лирические отступления, такая дорога и впрямь являлась самой безопасной против посторонних глаз.

Я завела разговор неторопливо и рассудительно:

— Начнём с этикетки. Она мне кажется наименее интересной, но вместе с тем более занятной.

— Вот как? — отозвался Вяземский. — И чем же? Если не ошибаюсь, этикетка эта от водки. А ни для кого не секрет, что горячительное в обиходе у простого люда. Так что любой рабочий со станции мог быть владельцем означенной бутылки.

— Вы были невнимательны, — не без гордости заметила я. — Эта этикетка от водки «Шустов», а такие напитки не по карману простым смертным.

Гавриил Модестович задумался. Потом снова попросил показать ему обрывок бумаги.

— Вы правы, Пелагея Константиновна. Всё именно так, — он глянул на меня с высоты своего роста. — Но что это доказывает?

— Если водка принадлежала губителю моего отца, то искать его надо не среди обычных работяг.

— Допустим, — сдержанно кивнул инспектор. — А что насчёт пуговицы?

— А вот с пуговицей у них полное противоречие, — не удержалась я от вздоха. — Эта пуговица с бушлата, какие носят многие на станции.

— Тогда, быть может, это пуговица с бушлата вашего отца? И водка тогда уж могла относиться к нему. Начальник станции может себе позволить некоторые роскошества…

— Мой отец не пил водку, — оборвала я эти рассуждения на полуслове. — Константин Аристархович был человеком редким и непьющим.

— И впрямь редкость, — рассудил Вяземский. — Мне искренне жаль вашего батюшку, — добавил он. — Я не знал его, но, полагаю, ваша горячность в этом деле о многом свидетельствует в его пользу. Увы, не могу его назвать безупречным служащим, но то, что он был предан своему делу, сомнений не возникает.

Я перевела дух и ответила:

— Мой отец больше всего на свете радел за своё дело. И за меня. Я помогала ему во всём. Можете спросить кого угодно на станции. Кого угодно, кроме Климента Борисовича и Фёдора, — добавила сквозь зубы.

Инспектор печально улыбнулся:

— Я уже спрашивал. И, поверьте, моё мнение зиждется не на пустом месте. Однако уверены ли вы, что пуговица не с бушлата Константина Аристарховича?

— Вне всяких сомнений. На бушлате отца пуговицы были серебреными, с именными инициалами «К.В.» — Константин Васильев. У машинистов пуговицы чёрные, роговые. А вот у прочих работников — медные, с гербом.

— Значит, две улики не вяжутся друг с другом… — пробормотал Гавриил Модестович. Может быть, одна из них не имеет отношения к трагическому событию…

— А может быть, — вставила я с нажимом, — злоумышленников было двое или даже больше.

— Такую компанию могли бы заметить, но свидетелей, насколько я знаю, нет.

— Нет, — подтвердила я и снова вздохнула.

— Да и собрать несколько человек лишь ради одной цели — сомнительно, — продолжал инспектор. — Простите, но не думаю, что для насильственных действий в отношении вашего отца понадобилось бы столько сил. Вряд ли он отличался недюжинной мощью.

И тут я тоже ничего не могла возразить: Константин Аристархович был человеком деятельным, подвижным, но далеко не атлетичным. Вяземский был прав: с таким, как мой отец, вполне бы мог управиться всего один человек.

— И вместе с тем, — вслух рассуждал Гавриил Модестович, — все говорят о том, что отец ваш отправился на обход по доброй воле.

— Его выманили! — вспыхнула я. — Как вы ещё не поняли? Тот болт — его специально подпилили, чтобы был предлог!

— Пускай так, — размеренным тоном предположил инспектор. — Злой умысел был предопределён. Константин Аристархович пал жертвой чьих-то злых замыслов. Но в таком случае нужен мотив…

— И это тоже очевидно, — я уже начала сердиться. — Кто-то желал его смерти, чтобы на место начальника встал другой человек.

Гавриил Модестович скосил глаза:

— Уж не намекаете ли вы?..

— Я ни на что не намекаю, — оборвала я его мысль, хотя внутренне негодовала ровно от тех же ужасающих догадок. — Но моего отца сгубили. В том я уверена.

— Положим, та самая пуговица как раз принадлежала бушлату злодея. Кто это мог быть?

Я покачала головой в растерянности:

— Кто угодно… Дежурный, кочегар, стрелочник, обходчик, смазчик…

— Список слишком велик.

— Слишком, — выдохнула я, осознавая всю ту непреодолимую пропасть, что отделяла меня сейчас от разгадки. — Я могу проверить бушлаты, один за другим, рано или поздно…

— А если уже поздно? — перебил Вяземский. — Что, если преступник уже заменил пуговицу?

— И такое может быть… — согласилась я.

Отчаяние уже подбиралось к моей душе. Вся моя спесь вмиг куда-то испарилась. Ещё полчаса назад казалось, что мне в руки попали железобетонные доказательства, но на деле всё это было не более чем мусором на железнодорожных путях.

— Пелагея Константиновна, — позвал меня инспектор, и я обернулась на звук его голоса. Он посмотрел мне в глаза и произнёс: — Рано опускать руки.

Он словно прочёл мои мысли, но мне не хотелось сознаваться в унынии. Не той я была породы, да и он, кажется, тоже.

— И не подумаю, — ответила твёрдо. — Я землю перерою, но докопаюсь до истины.

Он помолчал, а затем спокойно сказал:

— Нисколько не сомневаюсь.

Мы застыли друг напротив друга в тени деревьев. Аллея уже закончилась, мы вышли на улицу, которая вела прямиком к моему дому. Но мне не хотелось домой. Даже с учётом усталости и тщетности поисков, хотелось ещё поговорить с Вяземским, обсудить досконально — а вдруг мы что-то упустили?..

И тут внезапно этот хрупкий момент разрушил оклик:

— Пелагея! Пелагея, это ты?!

Глава 19.

— М..мама?.. — не поверила я собственным глазам.

— Господи милостивый! — выпалила она, приближаясь к нам. — Да что ж это такое? Пелагея! Я едва рассудка не лишилась, пока искали тебя!

— Маменька, я думала, вы уже отправились ко сну… — я не знала, куда себя девать — то ли за Вяземским прятаться (благо, его габариты позволяли), то ли бежать без оглядки. Но не сделала ни того, ни другого.

— А я думала, что ты обладаешь хоть каплей совести! — наступала Евдокия Ивановна, почти переходя на крик. — Что же ты делаешь, Пелагея?! Как могла уйти из дома в такой час?!

— Прощу прощения, милостивая государыня, — вмешался Гавриил Модестович, — это моя вина.

Мама застыла на месте с открытым ртом. Кажется, она только сейчас заметила инспектора и постаралась срочно вернуть своему лицу благочестивое выражение.

— Мне крайне понадобилась помощь вашей дочери в одном деликатно деле, — продолжил Вяземский. — По моей просьбе она покинула дом. Увы, я не знал, что произошло это без вашего ведома.

— Какая такая просьба? — уже намного спокойнее и строже вопросила Евдокия Ивановна. — И кто вы, сударь?

— Разрешите представиться: статский советник, инспектор железнодорожного сообщения, князь Гавриил Вяземский.

Глаза у мамы расширились от удивления. Он оглядела мужчину уже совершенно иным взглядом, всё ещё сердитая, но заметно успокоенная, а вместе с тем и озадаченная.