Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский Страница 11

В приёмной стало очень тихо. Ксюша застыла с журналом, Саня прирос к стулу, Денисов смотрел на меня так, будто впервые видел. А Стоцкий жевал губами, переваривая. Бил я его собственной логикой, его же снобизмом, развёрнутым против него самого, безо всякого оскорбления, он всю жизнь искал лучшее и платил за лучшее, а я предложил ему ровно это, только с ценником из уважения вместо денег.

Гонор выходил из него медленно, как воздух из проколотого шарика. Свекольный цвет сползал с лица, плечи опускались.

— Я… — он сглотнул. — Возможно, я был несколько резок. Пробки, нервы, тяжёлый день, — он помолчал и выдавил, явно непривычно для себя: — Прошу прощения. Посмотрите мою Жизель. Пожалуйста.

— Конечно посмотрю, — я кивнул, и тон у меня сам собой переменился на рабочий. — Ради зверя я что угодно посмотрю, зверь в наших разногласиях не виноват. Несите на стол.

Стоцкий бережно, двумя руками, извлёк из дорогой переноски ласку, и я невольно отметил, что зверь и впрямь хорош. Изящная, длинная, с шерстью цвета топлёного молока, отливающей шёлком, породистая до кончика хвоста.

На ней была надета попона, миниатюрная, расшитая мелкими сверкающими камешками, из тех висюлек, какими богачи наряжают питомцев под собственный статус. Ласка лежала на руках вяло, растеряв всю живость, какая положена её породе.

— Жизель третьи сутки ничего не ест, — заговорил Стоцкий, и в голосе у него прорезалась настоящая тревога, спрятанная под спесью. — Совсем. Воду пьёт, а еду не берёт. Вялая стала, лежит. Я уж и корм менял на самый дорогой, и ветеринара на дом вызывал, тот руками развёл, говорит, везите в стационар на обследование. А она у меня… — он осёкся, — она мне дорога. Не как вещь. Просто дорога.

Вот это «просто дорога», сказанное сквозь весь его гонор, мне понравилось куда больше итальянского пальто. Под индюком прятался человек, который любит своего зверя.

Я уложил ласку на стол, Денисов тут же оказался рядом, собранный, готовый показать себя на VIP-пациенте. Я провёл над зверьком сканером браслета.

[Вид: Ласка эфирная, выставочная линия — Ядро: Уровень 2 — Состояние: норма по всем показателям]

Норма. Я прогнал ещё раз, по каналам, по органам. Эфирограф развернул картинку. Ядро ровное, каналы чистые, ни воспаления, ни паразитов, ни сбоя терморегуляции. Ни одной из тех патологий, что положены зверю, трое суток не евшему. Зверь по всем приборам был здоров.

Денисов нахмурился, вглядываясь в монитор, и начал вслух перебирать страшное.

— Михаил Алексеевич, если по приборам чисто, а симптом есть… Это может быть скрытая эфирная дистрофия Ядра, начальная стадия, она на ранних сроках на сканере не видна. Или аутоиммунное, когда организм сам глушит аппетитный центр. Или, — он понизил голос, покосившись на хозяина, — неоперабельная опухоль в эфирном узле, такие тоже сначала не светятся…

Стоцкий побелел и схватился за край стола.

— Опухоль⁈ Неоперабельная⁈ Доктор, сделайте что угодно, любые деньги!..

— Денисов, — я остановил его одним словом. — Прекрати пугать хозяина страшными словами. И вот тебе урок, запоминай на будущее. Когда прибор говорит, что зверь здоров, а зверь болеет, причин ровно две. Либо прибор чего-то не видит. Либо болезни нет вовсе, и за неё мы приняли что-то другое. Не лезь сразу в неоперабельные опухоли, исключи простое. Ты ищешь болезнь, а я для начала поищу причину.

Я отложил браслет. Приборы я уже спросил, они сказали «здорова». Теперь следовало спросить самого зверя, руками и глазами, по-старому, как лечили до всяких эфирографов.

Ласка не ест трое суток, но пьёт. Активность снижена, но не лежит пластом. Здорова по всем системам. Что мешает здоровому зверю есть? Вопрос стоял именно так, не про болезнь, а про то, что мешает. И зашёл я с самого простого, с того, чем зверь ест, а Ядро оставил напоследок.

Я мягко придержал ласку и раскрыл ей пасть.

Зубы целые, дёсны розовые, язык чистый. Я заглянул глубже, посветил и осторожно прощупал пальцем защёчные мешки, в которых ласки таскают добычу. Левый пуст. А в правом, глубоко, у самого основания, пальцы наткнулись на мелкий твёрдый острый предмет.

Вот оно.

— Пинцет тонкий, — сказал я. — И поднесите лампу.

Под лампой я раскрыл мешок шире, завёл длинный пинцет и осторожно, чтобы не протолкнуть глубже, подцепил инородное тело. Оно сидело плотно и выходить не желало. Я подработал, потянул. Из защёчного мешка ласки показался и лёг мне на ладонь маленький блестящий предмет.

Камешек. Сверкающий стразовый камешек, гранёный, размером с горошину.

Я молча поднёс его к попоне Жизели, к ряду расшитых по краю украшений. В одном гнезде зияла пустота, камешек выпал из оправы. Точно такой же, как тот, что лежал у меня на ладони.

— Вот ваша неоперабельная опухоль, Аркадий Виленович, — я положил страз на стол перед остолбеневшим Стоцким. — С попоны. Открепился, а Жизель его подобрала и сунула за щёку, как они таскают всё блестящее. Закатился глубоко, к основанию мешка и застрял. Есть с такой занозой за щекой больно и неудобно, вот зверь три дня и отказывался от еды. Причина не в болезни. В камешке.

В смотровой повисла тишина. Денисов смотрел на страз с открытым ртом, осмысляя, как бытовая мелочь свела на нет весь его список смертельных диагнозов. Саня тихо присвистнул.

А Стоцкий переводил взгляд с камешка на ласку, с ласки на меня, и на холёном лице проступало особое потрясение человека, который выложил кучу денег за обследования и услышал в итоге, что всё дело в выпавшей стекляшке.

Жизель тем временем шевельнулась на столе, повела носом и ожила прямо на глазах. Я поднёс ей кусочек лакомства из банки на стойке, и ласка, избавленная от помехи, схватила его и сжевала с аппетитом.

— Ест, — выдохнул Стоцкий. — Господи, она ест.

— Ест, — я убрал пинцет. — Здоровый был зверь, Аркадий Виленович. Всё это время. Просто с камнем за щекой. Попону с украшениями я бы вам посоветовал снять совсем или сменить на такую, где нечему отваливаться. Красиво, но вот вам цена красоты.

Денисов всё ещё смотрел на страз, и я видел, что у него в голове со скрипом перестраивается какая-то важная конструкция. Я тронул его за плечо и негромко сказал, чтобы слышал только он.

— Запомни этот случай, Кирилл.