Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский Страница 10

дрогнул и не ускорился от слов богача. Пинцет стоял где стоял, в миллиметре от золотой нити канала, и крик Стоцкого значил для моих пальцев не больше, чем уличный шум за окном. Я довёл движение, которое начал, медленно потянул осколок вдоль, не задевая нить, и тёмный обломок костяного шипа вышел из раны и я положил его в лоток. Только после этого я разогнулся.

— Я повторю один раз, — сказал я, не поворачиваясь всем телом, лишь скосив на него взгляд. — Вы опоздали на сорок пять минут. Передо мной на столе собака с открытой раной. Сядьте, выпейте чаю, дождитесь, пока я закончу. Это не просьба.

Индюк побагровел ещё гуще, до свекольного, и затрясся.

— Чаю⁈ Вы предлагаете мне чай⁈ Да вы знаете, сколько стоит моё время⁈ Я — Аркадий Виленович Стоцкий! Меня к вам прислал сам Гольдман, а вы заставляете меня сидеть в этой… в этой будке и ждать, пока вы возитесь с дворнягой! Принимайте немедленно, я сказал!

Я бросил на него один взгляд. Тот самый, которым в прошлой жизни осаживал ординаторов, вздумавших спорить у операционного стола, и родственников, требовавших скандала вместо лечения. Взгляд подействовал на мгновение, Стоцкий поперхнулся, но гонор пересилил, и он снова открыл рот.

Договорить ему не дала Ксюша.

— Аркадий Виленович, вас же Аркадий Виленович зовут, да? — Она возникла у него под боком, вся улыбчивая, с журналом записи наперевес, и затараторила так, что вставить слово стало некуда. — Я вас сразу по осанке определила, вы человек явно непростой, сразу видно. А пальто у вас итальянское? Нет, ну я же вижу, что итальянское, у нас тут абы кто не ходит. Вы присаживайтесь вот сюда, на лучшее место, у окна, тут вид, тут чистенько. А зверя вашего как зовут? Ой, а кто у вас, ласочка? Породистая, наверное, у такого солидного мужчины абы какой не будет…

Пока индюк, сбитый с яростного разгона этим потоком, недоумённо моргал и соображал, хвалят его или заговаривают, к делу подключился Саня.

— Аркадий Виленыч, а правда, что в этом сезоне лиловый снова в моде? — Саня подкатил с другого боку, на ходу придвигая стул. — Я ж по костюму вижу, вы человек со вкусом, не то что эти, в сером ходят. Вот объясните мне, простому, чем бархат от велюра отличается, а то я всё путаю…

— Велюр… велюр совершенно иная фактура, — машинально начал Стоцкий, разворачиваясь к Сане, и сам не заметил, как из обличителя превратился в лектора. — Это распространённое заблуждение, путать их. Бархат имеет ворс плотный, короткий…

— Ой, а покажите ещё раз запонки, я таких сроду не видела! — встряла Ксюша с другого фланга, и Стоцкий послушно повернулся к ней, выставляя манжету. — Это что, настоящее золото? И камешки настоящие? Аркадий Виленович, вы прямо как из журнала, честное слово. У нас тут таких гостей не бывает, у нас всё больше с дворнягами да хомяками…

— Натуральные сапфиры, разумеется, — приосанился Стоцкий, окончательно забыв, зачем кипятился. — Под заказ, у одного ювелира на Большой Морской…

Они перебрасывали его, как мячик, от Сани к Ксюше и обратно, не давая ни секунды на то, чтобы вернуться к скандалу. Саня восхищался костюмом, Ксюша запонками, оба ахали в нужных местах, и распушившийся от лести индюк отвечал то одному, то другому, всё больше теплея, больше веря, что попал к людям, которые наконец оценили его по достоинству. Пока этот ватный волейбол шёл своим чередом, я спокойно зашил алабаю рану, наложил повязку и закрепил лапу.

— Готово, Громов, — я выпрямился, разминая поясницу. — Осколок достал, канал цел. Швы снимем через десять дней, пока обрабатывать вот этим, два раза в сутки. Бегать запретите неделю.

Громов, всё это время простоявший над душой бледной горой, выдохнул, стиснул мою руку обеими лапищами и забормотал благодарности. Алабай, ещё сонный от наркоза, на трёх лапах поковылял к выходу, и здоровенный хозяин повёл его, поддерживая, мимо опешившего индюка.

У двери Громов обернулся, смерил Стоцкого тяжёлым взглядом, и сказал в пространство:

— Бывают же люди, — и вышел.

Дверь за Громовым закрылась. Я наконец повернулся к нему целиком, вытирая руки полотенцем.

— Ну, — я смотрел на него спокойно. — Теперь я свободен. Что у вас?

И Стоцкий, едва спихнутый Ксюшей и Саней с кипящей точки, тут же снова полез в бутылку.

— Что у меня? — Он вскинул подбородок. — У меня то, что я прождал у вас в очереди, как простой смертный! Я, Стоцкий! Неужели до вас дошло, что меня нужно было принять сразу⁈ Сколько можно испытывать моё терпение⁈

Я отложил полотенце. Подошёл к нему вплотную, спокойно, так что ему пришлось чуть задрать голову, чтобы держать взгляд, и заговорил без капли злости. На таких тихий голос действует сильнее крика.

— Аркадий Виленович, послушайте меня внимательно, я скажу один раз, — я выдержал паузу. — Здесь ваши деньги не работают. Совсем. Можете предлагать мне любую сумму, можете трясти знакомствами, можете кричать, на мою работу это не повлияет ни на грамм. В моей клинике есть правила, есть очередь и есть уважение к чужому труду и времени. Если вы хотите лечить здесь своего зверя, вы эти правила соблюдаете, как все. А если не хотите, — я качнул головой в сторону двери, — вон выход. Я вас не держу и держать не стану.

— Да как вы смеете! — задохнулся Стоцкий. — Вы понимаете, с кем разговариваете⁈ Я таких, как вы…

— Прекрасно понимаю, — я не повысил голоса. — И вы тоже сейчас поймёте, с кем. Давайте по фактам. Вас прислал Гольдман. А Гольдман не разбрасывается рекомендациями, он осторожен. Значит, до меня вы обошли не одного фамтеха. Самых дорогих, самых модных, с холлами в мраморе и смузи в приёмной. И ни один вас не устроил, иначе вы не стояли бы тут. Вам не нужен просто врач, Аркадий Виленович. Вам нужен лучший. Вы за лучшим и пришли.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И продолжил:

— Так вот. Лучший перед вами. Это не хвастовство, это диагноз, который вам уже поставил Гольдман, иначе вас бы тут не было. Но лучший работает только на своих условиях. Не уважаете мой труд, не цените моё время, считаете, что деньги дают вам право орать на врача посреди операции, тогда пожалуйста, дверь открыта, ищите