Большая птица не плачет - Татьяна Николаева Страница 8

и шума, а их изделия сами ждут своего хозяина. Поселок казался необыкновенно пестрым и шумным посреди тихой и сонной вечнозеленой тайги, и к концу дня от этого шума раскалывалась голова и хотелось сбежать. Мирген мысленно порадовался, что не позарился на большую выручку и остался у моста: все равно продал почти все, что привез, а большего и не надо.

У одного лотка он остановился и присмотрелся. В свете пламенного заката темное золото отливало багрянцем. Удивительно, что к этому мастеру почти никто не подходил: хотя Мирген и был мужчиной, у него самого разбежались глаза от обилия резьбы, блеска, замысловатых узоров и разноцветных драгоценных камней. Серьги, кольца, тяжелые перстни, а вот и обещанные бусины — круглые, как горох, и длинные, как рис, звенящие и пустые, с узорами, с камнями и без.

— Что, нравится? — из-за полога шатра неожиданно выглянул торговец средних лет, маленький, чернявый, загорелый до медного цвета. На вид ему можно было дать как четыре десятка, так и все шесть: его лицо изрезали морщины, но яркие черные глаза казались молодыми и веселыми, а еще он хорошо улыбался, выставляя напоказ выбеленные зубы. — Возьми, подержи, что приглянулось. Да не стесняйся, бери, — с прежней улыбкой торговец вложил ему в руку несколько бусин и колец. — Что теплое, то твое. Что не отзывается, то не принесет тебе радости.

— Я не себе, — вяло попытался отговориться охотник.

— Все равно. Думай тогда о той, для кого берешь.

Мирген почему-то послушался. Прикрыв глаза и стараясь отогнать все неприятные мысли, он подумал о золоте, что лежало в ладони, честно попытался ощутить разницу и неожиданно почувствовал, как пальцам вдруг стало тепло. Поскорее раскрыв ладонь, он увидел, что там лежали три бусины, совсем простые бубенчики размером не больше ногтя, украшенные тонкой, изящной вязью.

— Сколько за них?

— По шесть за каждую. Значит, десяток да еще восемь. Возьми еще одну за две, подарок будет. Ты первый, кто у меня что-то купил.

Мирген задумался. Предложение звучало заманчиво: как раз Айрате хватит по два бубенчика в каждую косу, но нет ли подвоха? Почему у этого мастера никто не берет, если он просит недорого, да и вещицы у него на редкость красивые?

— Люди хотят силу, но сами до смерти ее боятся, — проговорил чернявый мастер, и Мирген догадался. Товар у него был не так-то прост. И все-таки любопытство оказалось сильнее страха, и он выложил два золотых тенге за четыре бусины.

— Хорошие ты бубенцы взял, добрые, — улыбнулся мастер. — Не гляди, что они на вид простые. Кто их носить будет, тому всегда помощь придет, где бы он ни был.

Охотник вежливо усмехнулся, завернул покупку в тряпицу и спрятал за пазухой. Конечно, он бы и рад поверить, но разве проверишь? Да и что случится с сестрой, когда она все время в стане, у него на глазах? Немного потоптавшись на месте и не решаясь уйти от такого теплого и манящего лотка, он сделал вид, что разглядывает другие побрякушки, а на самом деле осторожно прикасался к ним и ждал, какая еще отзовется таким же ласковым теплом.

Долго искать не пришлось. Вскоре ему в руки попало тонкое витое колечко из белого золота: оно казалось таким же простым и неказистым, как золотые бубенчики, но, стоило Миргену подержать его в руках, как подмерзшие к вечеру пальцы согрелись, а все мысли из головы, что целый день перекатывались тяжелыми камнями, куда-то исчезли.

— За колечко сколько хочешь? — спросил он.

— Пять.

— А оно что умеет?

— Этого я не знаю, — смутился ювелир. — Ты лучше скажи, хорошее? Все говорят по-разному.

— Думаю, да. Теплое…

Прежде, чем колечко вместе с бусинами скользнуло за полу дэгэла, у Миргена мелькнула мысль о том, что в иссиня-черных косах сестры будет красиво смотреться золото, а худой и бледной руке девушки из пустыни хорошо подойдет светлый металл.

— Я тебя тут раньше не видел, — заметил охотник, расплатившись с мастером. Тот пожал плечами:

— Я не часто сюда прихожу. Только если вижу, что людям помощь нужна. Мои украшения не простые, в них большая сила.

— Где ты взял это золото?

— Среди нас, пхади [3], много охотников, — мастер задумчиво отвел взгляд. — Меня манит золото сильнее всего. Других — аметисты, третьих — алмаз… Тут уж как Небо даст. Камни, что добыты выше, ценятся больше, потому что они сильные. Они осыпаются с Небесного престола и не долетают далеко вниз, лежат там, в горах. Я умею высоко ходить…

— Ты был на Небесном престоле? — воскликнул Мирген. — Но ведь…

— Не был, — покачал головой мастер. — На небо нет дороги живым. Я почти дошел, но меня остановили… Не спеши. Мы еще увидимся.

— Откуда ты знаешь?

— Горы разводят тропинки навсегда и сводят навеки. Друг, которого они дали, никогда не покинет тебя, даже если не будет все время рядом, — ответил мастер странной загадкой и поклонился, сложив руки у груди. — Меня зовут Хагат. [4]

— Мирген, — охотник повторил его почтительный жест и, поблагодарив, пошел подальше от шумной и утомительной ярмарки.

Старик Баджал жил на краю поселка, у самой кромки леса. Прямо за его домом начиналась тайга, и в окно избы заглядывали еловые лапы. Мирген и раньше бывал в гостях у семьи пхади, но в тот вечер его удивило, как тяжело было подходить к дому давних знакомых. Он хорошо знал и сына Баджала, и его жену — красивую, статную белокурую женщину из Ороса, они всегда с охотой принимали его, но теперь словно что-то отталкивало Миргена от этого дома, не пускало внутрь, и чем ближе он подходил, тем сильнее становилось это чувство нарастающей тревоги.

Во дворе было тихо, и от его внимания не ускользнуло: раньше дети радостно бежали навстречу, а сейчас их даже слышно не было. Мастер кожевенных дел открыл ему сам; в доме царила такая же странная тишина, и из-за сумрака по стенам, будто трещины, тянулись черные тени от еловых лап. Неловко переступив с ноги на ногу, Мирген наконец опомнился.

— Амитофо [5], Баджал, — почтительно поклонился по обычаю, сложив руки лодочкой у живота. — А где дети?

— Спят, — тихо ответил мастер, не глядя на него. — Заходи. У меня молоко есть, лепешки.

Вскоре молоко с поджаренными на огне рисовыми лепешками подоспело, и гость устроился за столом. Мастер Баджал сел напротив, и в который раз Мирген невольно отметил, как тот постарел: стал седой, как луна, сильные жилистые руки высохли, вены обвили их темными веревками, в уголки светлых глаз опустились устало и печально.

— А