Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву Страница 73

Тадакацу пихнул Тадатомо коленом в ребра, и там тоже раздался треск. Затем монстр попытался вцепиться зубами в горло его сына, но самураю удалось ударить его в подбородок гардой меча. Тадакацу отступил назад от удара, но выглядел таким же невредимым, как и всегда. Пытаясь отдышаться, Тадатомо увидел, как за спиной отца, на мосту, Мусаси Миямото умело орудует двумя мечами, убивая врага за каждый шаг назад, который они заставляли его сделать.

Если трус может сражаться, то пьяница, конечно, может победить, сказал он себе со смешком отчаяния.

Тадатомо обошел отца, держась на достаточном расстоянии, чтобы увидеть приближающееся копье. Его левая рука была бесполезна и причиняла боль. Каждый вдох отдавался болью либо в носу, либо в ребрах. На секунду он сказал себе, что глоток саке был бы удивительно приятен в этот самый момент, но эта мысль тут же улетучилась. Умереть трезвым, подумал он, это победа.

Стоя над пропастью, он снова принял боевую стойку. Тадатомо не мог понять, почему его отец ждал, пока он соберется. Возможно, в этих мертвых белых глазах все еще сохранялся след того человека, и если кто-то и мог противостоять проклятию Идзанаги, пусть даже немного, то это был Тадакацу Хонда. Самурай гордился своим отцом и надеялся, что, если в этом гниющем теле все еще живет искра души, отец тоже гордится им.

— Когда захочешь, чичи-уэ[24], — сказал Тадатомо.

Тадакацу с громким рычанием бросился в атаку, зажав копье подмышкой, чтобы проткнуть сына. Тадатомо перекатился под копьем, развернулся на ногах, когда его отец развернулся, и нанес удар снизу вверх и так широко, как только смог. Клинок прошел сквозь обе руки отца, когда он снова нанес удар, забрызгав прекрасные доспехи слизью. Тадакацу потерял равновесие и беспомощно замахал обрубками, из которых сочилась слизь. Используя кончик своего клинка и последнюю каплю силы в своей слабой руке, Тадатомо толкнул тело своего отца. Мертвый самурай захрипел, падая навзничь в пропасть, и хрипел еще долго, прежде чем его голос перестал быть слышен.

Тадатомо улыбнулся и упал на колени. Изо рта у него текла кровь, он больше не мог держать катану, и, хотя он чувствовал свои ноги, они отказывались повиноваться ему. Копье, глубоко вонзившееся в живот, мешало ему дышать так, как он хотел. Тадакацу покинул этот мир непобежденным. Его последний удар пришелся в цель, и его последней жертвой стал его собственный сын.

Самурай закашлялся кровью. В глазах у него потемнело, но он все еще мог видеть Мусаси, сражающегося на мосту, как тигр.

Тадатомо знал, что умирает, и думал только о том, как бы не стать угрозой для своих товарищей. Но ноги отказывались толкать его к пропасти.

Его руки потянулись к древку копья. Может быть, если я вытащу его, подумал он, то смогу доползти до обрыва и присоединиться к своему отцу.

— Ах, — усмехнулся он, крепче сжимая копье. — Наконец-то я взял в руки это гребаное копье.

ГЛАВА 18. КИБА

Хидэтада уже достиг вершины пирамиды со своими четырьмя жрецами и слепым монахом. Киба мог бы добраться до вершины раньше их. Но Киба был не один. У него были враги, стоящие между ними, демон, которого нужно было убить, и товарищи рядом с ним, и эти товарищи понадобятся в предстоящем испытании. Он насчитал десять синоби, плюс Демона Ветра. Они ждали на втором лестничном пролете, оставив первый ветру.

— Послушайте, — сказал Киба, когда они приблизились к пирамиде, — у меня есть план, как разобраться с синоби Фума.

Пока старый синоби объяснял свой план, трубочки сё перестали играть. Внезапное прекращение звука, сопровождавшего их продвижение с тех пор, как они миновали мост, было сродни хлопанью в ушах у выздоравливающего после простуды. Киба мог лучше слышать свои мысли, но он также знал, что это означало — начался какой-то ритуал, необходимый для того, чтобы призвать проклятие.

— Ты уверен? — спросил Ронин, когда они достигли подножия сооружения. Киба заметил, что он пытается отдышаться. Как и все они.

Синоби кивнул, понимая, что его план — единственный верный способ справиться с этими воинами Фума. Все четверо замедлили шаг на середине первого лестничного пролета, а последние десять ступенек прошли не торопясь. Между скоростью и поспешностью есть огромная разница, говаривал один из его давно умерших учителей. Киба и его спутники перевели дух, когда увидели клан Фума.

Котаро стоял, скрестив руки на груди, на вершине второго лестничного пролета, глядя вниз на своих врагов, в то время как последние десять его людей неравномерно рассредоточились по ступеням. Киба прошел немного вперед троих остальных и остановился, прежде чем ступить на первую ступеньку.

— Ты опоздал, старик! — сказал Котаро, разжимая руки и разводя их в стороны, отчего его когти стали неестественно длинными. — Ритуал начался, и скоро наш покровитель будет править мертвыми.

— Что ты от этого выиграешь? — спросил Ронин. Он уже начал восстанавливать контроль над своим дыханием.

— Золото! Конечно! — усмехнулся Демон Ветра. — Много золота и доверие самого могущественного человека в мире. — Его грубый голос раздражал уши Кибы. Ему так хотелось выпотрошить его. Сверху донесся крик, короткий и пронзительный.

— Хидэтада попросил меня дать тебе последний шанс сдаться, — продолжил Демон Ветра. — Это не мой путь, но я выполню его приказ. Но не для тебя, — сказал он, указывая правой лапой на Кибу. — Ты должен умереть от моей руки, старик. Слишком долго Ига, Кога и все остальные великие кланы смеялись над нами, Фума. Но посмотри, к чему привели тебя твои драгоценные правила. Я навсегда положу конец твоему имени.

Киба не ответил на колкость. Котаро был прав, клан Ига не испытывал ничего, кроме презрения к Фума. Ниндзюцу было искусством, созданным для войны, а не для получения прибыли, и, без соответствующего кодекса синоби, Фума были ничем не лучше наемников. Демон Ветра заработал себе устрашающую репутацию, но он ошибался во многих других вещах, и пришло время преподать ему урок.

— Что скажешь, Киба? Готов пожертвовать собой ради своих друзей? Нет? Не находишь слов, трус? — спросил демон, оскалив свои острые зубы в самой злобной улыбке.

Если бы Киба мог, он бы ответил, что более чем готов отдать свою жизнь, если бы это означало безопасность его друзей, но он был уверен, что они никогда не согласятся на эту сделку. У них была честь не по годам, и в их сердцах было еще больше борьбы.

Он