Вечные Пески. Том 3 - Лео Сухов Страница 2

Но здесь, в Илосе, всё было хуже. Наша башня — не Замок. Конечно, она выдержит ярость гневающейся пустыни. Вот только и тем, кто внутри, больно достанется.

— Сколько у нас времени? — спросил я у Мирима, хотя уже знал ответ.

— Четыре-пять чаш, — шептун покачал головой. — Или меньше. Нет встречного ветра, чтобы её разогнать.

Ветер и вправду утих. Осталось давящее, зудящее напряжение. Тот момент перед ударом бури, когда даже насекомые предпочитают затаиться. Люди на стене замерли. Кто-то испуганно смотрел на бурю, сжимая бесполезное копьё. Кто-то бормотал молитвы Отцу Песков и Арахамане.

— Прекратить паниковать! — рявкнул Ихон так, что я, стоя рядом, едва не оглох. — По ярусам! Вихан, накрыть баллисту чехлами, песок засрёт механизмы! Все, кто не при деле — вниз, на нижние ярусы! Затыкайте щели, чтобы и пылинка не просочилась!

Его голос, кажется, выдернул людей из ступора. Все забегали и засуетились. Но я видел в глазах бойцов страх. Ужас, почти животный. Лишающий сил к сопротивлению. Поднимающий в душе единственное желание. Бежать. Бежать и прятаться.

Край стены песка приближался. Он уже закрыл полнеба. Свет солнца стал жёлтым, неживым, как при солнечном затмении. Тени исчезли. Всё вокруг окрасилось в один и тот же оттенок старой кости. Воздух, который и так был плотным, превратился в вязкий. Его стало трудно вдыхать. Чувствовался привкус пыли. На зубах, будто в предвкушении, скрипел песок.

— Заходите внутрь! — крикнул я тем, кто оставался на стене. — Все в башню! Быстро!

Спустившись вниз, мы захлопнули за собой люк на верхнюю площадку. А затем ещё привалили к проходам, ведущим на шестом ярусе со стены, столы из столовой. Внутри башни было темно. Свет давали редкие факелы и лампы, зажжённые на каждом ярусе.

Люди сидели на спальных местах, боясь пошевелиться. Вой снаружи нарастал, угрожающий и злой. Затем к нему прибавилось шуршание и свист ветра.

А потом буря ударила.

Пустынные бури в Вечных Песках — это и невероятной силы ветер, и плотная пыль, что бьёт будто пудовым кулаком. От этого удара вздрогнули башня и стены. Не только мы, весь Илос задрожал, когда накатила первая волна стихии.

Где-то наверху жалобно заскрипели балки перекрытий. Пыль, тонкая, как мука, мгновенно просочилась сквозь все щели, какие только можно было заметить. И даже сквозь те, что раньше оставались незамеченными.

Пыль лезла из-под дверей, из стыков каменной кладки, из щелей, которые мы оставили, когда завешивали бойницы тряпками. Воздух внутри башни стал серым, непрозрачным. Лампы и факелы зачадили. Их огонь заметался, грозя погаснуть и бросить нас в темноте.

Но хуже всего был звук. Не просто вой, а многоголосый, всепроникающий рёв, в котором тонули остальные звуки. Испуганный крик девочки-беспризорницы, мимо которой я проходил в момент удара бури, я не услышал — только почувствовал вибрацию. Я видел, как открываются рты людей, но до меня доносился лишь оглушающий гул, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Башня стонала. Камни, связанные раствором, издавали скрежет, будто друг о друга тёрлись гигантские зубы. Я прислонился спиной к стене и ощутил, как по телу пробегает дрожь. Миллиарды крупинок песка неслись над нами, стачивая внешний слой камня и кирпичей.

Сколько это продолжалось? Я не знаю. Время в пыльной мгле текло иначе. Может быть, прошло три гонга. Может быть, четыре. Мы прижимали к лицам мокрые тряпки и слушали, как мир снаружи ярится, сходя с ума.

Рёв этого ветра был не просто звуком. Он проникал сквозь камни, сквозь дерево. И даже сквозь нашу плоть. Он вибрировал в костях, в зубах, в глазных яблоках. Казалось, воздух превратился в наждак и скребёт изнутри лёгкие при каждом вдохе.

Башня дрожала мелкой дрожью. Словно пыталась отряхнуться, как рассерженный перехан, но не могла. Песок сыпался сквозь щели в перекрытиях непрерывным потоком. Тонким, как водяная струйка, но за ночь, вероятно, наметёт горы по углам.

Только Ихон и другие триосмы, в том числе я, ходили по ярусам. Мы проверяли, как дела у остальных, и не наделают ли они глупостей от страха.

Кому-то буря давалась легче, кому-то тяжелее. Гвел вжимал голову в плечи и сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Губы его шевелились — то ли в молитве, то ли в беззвучных проклятиях.

Когда я проходил мимо Ватаны, сидевшей на шестом ярусе, обратил внимание: женщина смотрит в одну точку. Её красивое лицо стало серым от пыли, и в этом свете она, неподвижная, казалась статуей самой себя.

А ветер всё выл. В его голосе слышались и человеческие ноты — плач, визг, смех, — и звериные. И ещё какие-то, для которых у человека нет названия. В пустыне говорят, что в песчаную бурю Вечные Пески поют свою песню. Песню о том, как они хоронили города и цивилизации. И как когда-нибудь похоронят всё, что у людей ещё осталось. И я им верил. Потому что в этом жутком вое слышалась бесконечность смерти.

Первый заряд бури прошёл. Я понял это по звуку. Рёв не стих, но изменился. Из ураганного он превратился в просто очень сильный ветер.

Самый страшный удар миновал.

Я, другие триосмы и Ихон стали поднимать бойцов. Люк на верхнюю площадку сдвинулся, и внутрь, к нам, хлынул не свет, а пыль. Она ударила плотной, тёплой волной, заставив закашляться даже тех, кто стоял далеко от входа. Ихон вышел наружу, и я последовал за ним, внимательно оглядываясь.

Мир исчез.

Я стоял на пороге башни, но не видел горизонта и Кирпичного круга. Воздух стал густым, как вода в солёном озере. В нём плавали мириады песчинок, поднятых ветром и не желающих оседать. Дышать приходилось медленно, осторожно. Чтобы не втянуть в себя эту взвесь и не захлебнуться удушающим кашлем.

Видимость была шагов двести-триста. Точно не больше. Я сделал несколько шагов от люка, проваливаясь в песок по лодыжки. Он лежал повсюду. Не просто тонкий слой пыли — настоящие заносы, наметённые ветром.

Снаружи, в пустыне, вздымались холмы, доходящие практически до зубцов. Всё вокруг было покрыто песком. Каждый выступ и каждый камень. Всё это обрело новую, мягкую и текучую форму. Город за нашими спинами тоже превратился в барханы. И очищать Глиняный круг было некому.

Я поднял голову. Небо выглядело красным. Над головой нависала багровая муть: тёмная, зловещая, подсвеченная где-то там, высоко, невидимым солнцем. Свет просачивался сквозь пылевую завесу, но он был неживым, как