Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион Страница 12

Андрей почувствовал этот взгляд затылком. Оглянулся вниз. Встретился глазами с котом.

— Чего уставился? — буркнул он. — Крашу. Нормально крашу.

Кот молчал. Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Андрей проигнорировал. Развернулся обратно к косяку. Сделал ещё один мазок. Ещё один.

И тут он заметил.

Только что нанесённая краска… шевелится.

Не течёт. Не сохнет.

Шевелится.

Мелкой рябью, будто под ней кишат невидимые муравьи. Белая поверхность вздрагивала, пузырилась, словно живая.

Андрей замер. Уставился на косяк.

— Что за...

Краска начала ползти. Медленно. Вниз. Не стекать — именно ползти, оставляя за собой сухую, некрашеную древесину. Белая полоса превратилась в стекающую слёзку, потом в каплю, которая зависла на самом краю косяка.

И упала.

Прямо на лоб кота.

Шлёп.

Тимофей Котофеич даже не моргнул.

Сидел неподвижно. Белое пятно расплывалось у него между ушей, стекало к переносице.

Медленно, с достоинством умирающего философа, он поднял лапу. Стёр каплю со лба. Посмотрел на белую, липкую подушечку.

Потом перевёл взгляд на Андрея.

И изрёк низким, усталым голосом Михаила Ульянова, словно констатируя стратегическую ошибку командования:

— Повторенье — мать ученья. А отец его — не знаю кто.

Из печки донеслось одобрительное похрюкивание.

Андрей стоял на лестнице, сжимая кисть так, что костяшки побелели.

— Некачественная краска, — пробормотал он сам себе. — Старая. Не держится. Ничего страшного. Сейчас размешаю получше.

Он спустился. Размешал краску с яростью бармена, готовящего коктейль «Последняя надежда идиота». Палочка стучала о края банки — звонко, злобно.

Снова поднялся. Зачерпнул кисть. Нанёс новый мазок рядом с первым.

Краска легла.

Но цвет был уже не белым.

А нежно-голубым.

Как незабудки в поле. Как детские штанишки из советского магазина.

Андрей уставился на голубую полосу. Моргнул. Ещё раз.

— Что за... — начал он.

— Это я, инвестор, я! — донёсся бодрый, жизнерадостный голос из печки. — Добавил немного синьки! Чтоб не скучно было! Как на облачко похоже, правда? Красиво же!

Андрей стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Окунул кисть снова. Нанёс ещё мазок.

Розовый.

Ярко-розовый. Как фламинго. Как жвачка.

— Розовый, — прошептал Андрей. — Розовый! В банке была БЕЛАЯ краска.

Он хотел закричать, но горло сдавило.

Кот под лестницей привстал на задние лапы. Вытянул шею. Принюхался к розовому пятну. Поморщился.

Чихнул.

Отряхнулся.

Посмотрел на Андрея с выражением глубокого, искреннего сожаления.

И произнёс голосом Савелия Крамарова, с неподдельным изумлением:

— Это что за безобразие?!

— Я не… это не я! — закричал Андрей, уже не сдерживаясь. — Это не я крашу розовым!

— А кто? — невинно спросил Шнырь из печки. — Кисть в твоих руках. Банка твоя.

Андрей, дрожа от бешенства, начал красить быстрее. Яростно. Замазывая розовые и голубые пятна. Пытаясь вернуть хоть какое-то подобие единого цвета.

Но краска на кисти меняла оттенок с каждым новым окунанием в банку.

Салатовый.

Лиловый.

Оранжевый.

Ядовито-жёлтый.

Вскоре дверной косяк напоминал полосу неудачного радужного зефира, который кто-то раздавил и размазал по стене.

Тимофей Котофеич наблюдал за этой феерией, сидя на полу с видом главного эксперта жюри на конкурсе абстракционистов.

Потом медленно поднялся. Подошёл к банке с краской. Сунул в неё лапу. Почти по локоть. С хлюпающим звуком.

Вынул.

Лапа была пёстрой, как крыло попугая — красная, зелёная, синяя полосами.

Он внимательно рассмотрел лапу. Повертел. Оценил.

Потом энергично тряхнул ею, как собака после купания.

Брызги полетели веером — на стену, на пол, на Андрея.

Разноцветные кляксы украсили избу «акцентными точками в стиле позднего импрессионизма».

Довольный результатом, кот степенно прошёлся по избе, оставляя на полу радужные следы. Подошёл к стене. Оглядел своё произведение — брызги, потёки, хаотичные пятна.

Кивнул сам себе с одобрением.

Потом посмотрел на Андрея.

И голосом Анатолия Папанова, с убийственной иронией, изрёк:

— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, бродяги! Кто хочет сегодня поработать?!

Из печки раздался взрыв хохота — Шнырь просто выл, захлёбывался, стучал чем-то по кирпичу.

Андрей стоял на лестнице с кистью в руке, глядя на пёстрый, стекающий, радужный косяк.

Его рука дрожала.

Краска капала с кисти на лестницу и пол — кап, кап, кап — образуя весёлую разноцветную лужу, которая медленно расползалась к его ботинкам.

Он медленно опустил кисть.

Медленно слез с лестницы.

Поставил кисть на край банки.

Тимофей Котофеич, закончив свой перформанс, неспешно направился к выходу. Хвост трубой. Лапы оставляли за собой цветные отпечатки — как след радуги по грязному полу.

На пороге он остановился.

Оглянулся.

Окинул взглядом произведение искусства — радужный косяк, брызги на стенах, лужу на полу, Андрея с застывшим лицом.

И, уже голосом Евгения Леонова, с глубоким эстетическим переживанием, медленно, с чувством, произнёс:

— Красота-то какая… Лепота…

И скрылся во дворе, оставляя на пороге разноцветные следы, которые постепенно бледнели и исчезали в траве.

Из печки раздался довольный голос Шныря:

— Завтра, инвестор, добавим горошек! В горошек красиво! Или полоску? Модно же сейчас! Стильно! Я в трендах разбираюсь! Без доплаты, между прочим! Халява!

Андрей молчал.

Он посмотрел на свои руки. Они были в краске. Разноцветной. Липкой. На пальцах, на ладонях, на запястьях.

Посмотрел на дверной косяк.

Он сиял всеми цветами радуги. Переливался. Стекал. Пузырился.

Это был не ремонт.

Это был памятник. Памятник всем его побеждённым амбициям.

Андрей медленно вытер руки о джинсы. Без толку — краска только размазалась.

Развернулся.

Пошёл к двери.

Молча вышел из избы, оставив дверь открытой настежь.

За его спиной радужный косяк сиял в косых лучах заходящего солнца, как триумфальная арка в царство абсурда.

А на полу весело переливалась лужа, в которой отражалось небо — обычное, скучное, серое.

Но ненадолго.

Потому что через минуту в луже появилось отражение Шныря — маленькое, сморщенное, ухмыляющееся.

Он стоял у печки и любовался своей работой.

— Красиво вышло, — пробормотал он довольно. — Прям как в галерее. Современное искусство. Инсталляция называется: «Крах инвестора». Цены нет.

И захихикал.

Тихо.

Довольно.

Победно.

Глава 5. Побег, который не состоялся

Щелчок.

Тишина.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Ничего.

Андрей сидел за рулём Range Rover'а и методично поворачивал ключ зажигания. Раз за разом. Как заведённый.

Приборная панель молчала. Мёртво. Ни огонька, ни писка, ни намёка на жизнь.

— Ну давай же, — прошептал он, сжимая руль. — Ну пожалуйста.

Щелчок.

Молчание.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Как я вообще до этого дошёл?

Три дня. Он терпел три дня. Потому что вложил всё. Последние деньги. Кредит на два года. Репутацию. Он рассказал всем про свой успешный проект. Если вернётся сейчас — будет неудачником. Банкротом. Посмешищем.

Но теперь ему всё равно. Всё.