Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион Страница 11

— Шнырь, — позвал он осторожно, — это ты?

Из печки донеслось жизнерадостное:

— Я, инвестор, я! Помогаю же! Ты дыру сделал — неудобно, опасно. Я её закрыл. Доской. Той самой, что ты вырвал. Чё, рационально же? Ничего не пропадает! Экономика, инвестор!

— Но... но я же её выбросить хотел! Она гнилая!

— А по мне — так нормальная, — откликнулся Шнырь. — Сто лет служила. Ещё сто послужит. Не выбрасывай добро. Бережливость — наше всё!

Андрей медленно сел на пол.

— Это... — прошептал он. — Это невозможно.

— Ты и каша твоя невозможная, — весело отозвался Шнырь. — Но существует же! Так что возможно всё, инвестор. Главное — захотеть. Ну что, ещё досочку выдернем? Я тебе помогу!

Андрей закрыл глаза.

Досчитал до двадцати.

Открыл.

— Ладно, — сказал он. — Хрен с полом. Сделаю что-то другое.

План Б.

На столе лежала полка. Старая, дубовая, которую начал вешать Равшан и бросил. Массивная, крепкая, тяжёлая. Андрей решил её повесить. Хоть что-то должно получиться.

Он взвалил полку на плечо (килограммов десять, не меньше), подошёл к стене. Приложил. Взял уровень — строительный, жёлтый, с пузырьком воздуха. Поймал горизонталь. Отметил карандашом две точки.

Взял дрель. Просверлил отверстия. Забил дюбели. Вкрутил шурупы. Не до конца — оставил миллиметров пять, чтобы навесить полку.

Поднял полку. Тяжёлую, неудобную. Совместил пазы на задней стенке с шурупами. Навесил.

Держится.

Крепко. Ровно.

Он отошёл на шаг. Полюбовался своей работой.

— Вот, — сказал он вслух, с гордостью. — Можно же. Если работать нормально.

Развернулся к столу. Потянулся за рулеткой, чтобы отмерить место для второй полки.

Услышал звук.

Тихий. Шорох. Шуршание.

Обернулся.

Полки не было.

Вообще.

Он моргнул. Потёр глаза. Подошёл ближе.

На стене, ровно на том месте, где висела полка, красовался рисунок. Нарисованный углём.

Контур полки.

Очень аккуратный. Почти архитектурный. С досками. С тенями. С текстурой дерева — штрихами, мелкими, старательными.

Даже с шурупами. Два кружочка. Подписаны: «тут было крепление».

Под рисунком — надпись кривыми, детскими буквами:

«ПОМОГ. УБРАЛ ЛИШНЕЕ. ТАК КРАСИВШЕ. НЕ ПЫЛИТСЯ.»

И ниже, совсем мелко:

«— Шнырь (твой помощник)»

Андрей стоял.

Смотрел на рисунок.

Его левый глаз дёргался. Руки тряслись.

— Шнырь, — позвал он тихо, — где. Полка.

— На чердаке, — донёсся бодрый голос. — Убрал. Чтоб не мешала. Она ж большая, тяжёлая, пыль собирать будет. А так — рисунок. Лёгкий. Воздушный. Минимализм, как ты любишь! Чё, помог ведь?

— Ты... — Андрей сглотнул. — Ты издеваешься?

— Не-е-ет, — Шнырь был искренне обижен. — Я помогаю! По договору! Ты же сказал — не мешай. Вот я и не мешаю. Наоборот. Порядок навожу. Оптимизирую пространство. Дизайн улучшаю. Бесплатно! Ты мне ещё спасибо должен!

Андрей развернулся. Пошёл к выходу. Медленно. Тяжело. Как робот с севшей батарейкой.

На пороге остановился.

Обернулся.

Посмотрел на печь.

— Шнырь, — сказал он очень, очень спокойно, — что происходит? Ты сказал — не будешь мешать.

— И не мешаю, — голос был невинным. — Я ж помогаю. Доски на место кладу. Лишние вещи убираю. Порядок навожу.

— Это не помощь! Это саботаж!

— А-а-а, — протянул Шнырь понимающе. — Вот ты о чём. Ну так объясняю, инвестор. Ты мне сегодня что дал?

— Кашу! Как договаривались!

— Кашу, — согласился Шнырь. — Только какую? Пустую. Без масла. Без души. Формально — да, каша. Технически — выполнил. Но по факту? Жрать невозможно. Халтура, инвестор. Халтура чистой воды.

Андрей молчал.

— Вот и я тебе то же самое даю, — продолжал Шнырь почти ласково. — Помощь. Вроде помогаю. Договор соблюдаю же! Только помощь моя... такая же, как твоя каша. Вроде есть, а толку — ноль. Ты мне дал дерьмо — я тебе дал помощь соответствующую. Честный обмен же! Ты сам любишь говорить про рыночные отношения, инвестор. Вот они и есть. Справедливо, правда?

Андрей стоял на пороге. Смотрел в пустоту двора.

Медленно выдохнул.

— Понял, — сказал он тихо.

— Вот и умница! — обрадовался Шнырь. — Работай дальше, инвестор. Интересно посмотреть, что ты ещё придумаешь!

Андрей вышел.

Сел на крыльцо.

Положил голову на руки.

За спиной, из избы, донеслось довольное, тихое хихиканье.

Андрей сидел на крыльце минут пять. Может, десять. Может, час. Время потеряло смысл.

Он пытался собрать мысли. Выстроить план. Понять, что делать дальше.

Но мысли разбегались, как тараканы от света.

Доски возвращаются. Полки исчезают. Домовой издевается.

Он тяжело выдохнул. Поднялся. Вернулся в избу.

— Ладно, — сказал он в пространство, стараясь звучать уверенно. — Попробую ещё раз. Что-то простое. Элементарное.

План В.

Его взгляд упал на старую банку с краской, оставленную Азизом в углу. Жестяная, помятая, с ржавыми подтёками по бокам. На боку корявым почерком было выведено: «БЯЛА».

— Краска, — прошептал он, и в его голосе появилась надежда. — Вот что нельзя саботировать.

Он подошёл ближе, взял банку в руки, покрутил. Тяжёлая. Полная.

— Я покрашу... — он огляделся, —...этот дверной косяк. Один косяк. Маленькая площадь. Быстро.

Логика была железной. Безупречной. Краска сохнет — её уже не вернёшь назад в банку. Это физика. Химия. Необратимые процессы. Шнырь может сколько угодно хихикать, но против законов природы не попрёшь.

Андрей нашёл кисть — потрёпанную, с слипшейся, засохшей щетиной. Размял её пальцами, выдрал несколько особо мёртвых волосков. Подцепил крышку банки ножом, с усилием вскрыл. Внутри была густая масса цвета сметаны, пахнущая химией, скипидаром и надеждой.

Он размешал краску палочкой. Она булькала, неохотно поддавалась, но в итоге стала однородной, вязкой.

— Видишь, Шнырь? — сказал он вслух, с вызовом. — Это ты не отменишь. Это наука.

Из печки донеслось молчание. Подозрительное. Выжидательное.

Андрей приставил к косяку лестницу-стремянку — шаткую, на трёх ногах, четвёртая давно отвалилась. Она качнулась, заскрипела, но устояла. Он взобрался. Окунул кисть в краску. Набрал побольше, чтобы наверняка.

Поднёс к дверному косяку — старому, потрескавшемуся, облупившемуся, цвета грязи и времени.

Сделал первый уверенный мазок.

Белая полоса легла на дерево ровно, ярко, почти торжественно. Густо. Укрывисто.

— Вот, — прошептал он с облегчением. — Просто. Технологично. Никакой магии.

Он сделал второй мазок. Третий. Вёл кисть сверху вниз, стараясь не оставлять разводов. Краска ложилась послушно. Дерево белело. Косяк преображался.

Впервые за весь день что-то получалось.

И в этот момент из-за печки, как чёрный дым материализованной иронии, выполз Тимофей Котофеич.

Он не просто вошёл — он возник на сцене, словно ждал своего выхода за кулисами. Медленно. Неспешно. С достоинством. Пересёк избу по диагонали, оставляя за собой невидимый шлейф презрения.

Уселся прямо под лестницей.

Сложил передние лапы аккуратно, одну на другую.

Поднял морду вверх.

Уставился на кисть в руке Андрея.

Его взгляд был тяжёл, неподвижен и полон глубокого профессионального интереса — как у