Баба Зина и Каша для Инвестора - Алёна Орион Страница 10

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ?! — взревел Шнырь, и его голос гремел, как в соборе. — Я ЖЕ СКАЗАЛ! ПОМЕШАЙ! ДВА РАЗА СКАЗАЛ!

— Я НЕ УСПЕЛ! — заорал в ответ Андрей, дуя на обожжённую ладонь. Кожа пульсировала, каждый удар сердца отдавался болью. — Ты меня отвлёк!

— Я ТЕБЯ СПАСАЛ, ДЕБИЛ! — Шнырь захлёбывался от возмущения. — А ты! «Я по рецепту работаю»! Дурак, рецепт — это не закон! Это ОРИЕНТИР! Надо ЧУВСТВОВАТЬ!

Андрей, стиснув зубы, подставил руку под струю холодной воды из рукомойника. Вода была ледяной, жгла почти так же сильно, как огонь. Он шипел сквозь зубы, как змея.

На полу растекалась серо-белая лужа. Кастрюля дымилась. Печь была вся в подтёках горелого молока, воняло паленым и кислым.

Из того, что осталось в кастрюле, торчали комки пшена — серые, слипшиеся, похожие на камни.

— Это... — Андрей с трудом сглотнул, глядя на катастрофу, —...это несъедобно.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — Шнырь говорил с ледяным сарказмом. — Даже крысы это жрать не будут. Вылей. Начни заново. И на этот раз СЛУШАЙ. Не экран, а МЕНЯ.

Вторая попытка началась через десять минут — когда Андрей кое-как отмыл печь (Шнырь ворчал на каждый его мазок тряпкой: «Аккуратнее! Ты изразец сотрёшь!») и собрал с пола кашу-цемент.

На этот раз он варил молча. Злобно. С лицом человека, которого заставили переписывать дипломную работу в пятый раз.

Насыпал пшено — на глаз, примерно горсть. Налил молока — тоже на глаз, чуть больше, чем крупы. Поставил на огонь.

— Теперь стой рядом и мешай, — скомандовал Шнырь. — Не отходи. Как только начнёт кипеть — сдвинь кастрюлю на край. Там прохладнее.

Андрей мешал. Стоял, как истукан, водил ложкой по кругу. Молоко начало густеть, пшено набухать, впитывать жидкость.

— Добавь ещё молока, — велел Шнырь.

— Сколько?

— На глаз. Чтоб жидкая была, но не суп.

Андрей плеснул. Слишком много. Каша стала водянистой.

— Ты чё, потоп устраиваешь?! — возмутился Шнырь. — Вари дальше, выпарится.

Варил. Мешал. Рука затекла. В плече заныло. Пшено разбухало, каша булькала, пыхтела, как живая. Запах шёл всё более густой, сладковатый, домашний. У Андрея урчало в животе — он не ел почти сутки.

— Масло клади, — скомандовал Шнырь.

Андрей кинул кусочек масла. Маленький. Размером с ноготь. Оно растаяло, оставив крошечную лужицу.

— Ты чё, на диете?! — возмутился Шнырь. — Ещё клади! Кашу маслом не испортишь!

— У меня масла мало осталось, — пробурчал Андрей. — Надо экономить.

— Экономить... — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе загудело. — Ну давай, экономь. Только знай — я такое есть не буду.

— Будешь, — отрезал Андрей. — Съедобная каша. Этого достаточно.

Он кинул ещё один кусочек. Совсем микроскопический.

Каша забулькала. Загустела. Стала желтовато-серой, не золотистой. Пахла... ну, пахла кашей. Не божественно, не аппетитно, но и не горелым молоком. Приемлемо.

— Теперь сахар, — сказал Шнырь без энтузиазма. — Я сладкоежка.

Андрей насыпал ложку сахара. Одну. С горкой, но всё равно — одну.

— Всё, — сказал он. — Готово.

— Больше не добавишь? — уточнил Шнырь подозрительно.

— Нет. Хватит. И так сладко.

— Ну ладно... — протянул голос. — Давай сюда.

Андрей не удержался. Зачерпнул ложку. Попробовал.

Каша была... съедобной. Не вкусной. Съедобной. Пресноватой. Суховатой. С комочками. Но не отравой. Вполне можно было это есть, если сильно голоден.

Он поставил чугунок на загнеток.

— Получай, — буркнул он. — Как договаривались.

Чугунок исчез.

Мгновенно. Втянулся в печь.

Наступила тишина. Долгая. Напряжённая.

Потом послышалось осторожное чавканье. Медленное.

Ещё тишина.

Потом — звук. Будто кто-то вылил помои в выгребную яму. Плеск. Бульканье.

И голос Шныря. Тихий. Обиженный. Полный глубокого разочарования:

— Инвестор...

— Что? — Андрей насторожился.

— Ты это... того... серьёзно?

— Что — серьёзно?

— Ты серьёзно считаешь, что это — каша?

— Съедобная каша, — поправил Андрей. — Условие выполнено.

— Условие... — Шнырь вздохнул так, будто мир рухнул. — Инвестор, милый, ты сварил комбикорм. Для свиней. Масла ноль целых хрен десятых. Сахара — как слеза младенца. Соли забыл. Вообще. Это не каша. Это издевательство.

— Я выполнил договор! — Андрей почувствовал, как в нём закипает праведный гнев. — Ты сказал — каша! Вот она! Я встал в шесть утра! Варил! Обжёгся! Чуть печь не спалил! И ты ещё недоволен?!

— Поел, — сказал Шнырь коротко. — Технически — да. Формально — да.

Пауза.

— Ну и отлично! — Андрей хлопнул ладонями по коленям. — Договор выполнен! Теперь ты мне не мешаешь!

— Конечно, — голос Шныря был странно весёлым. — Не буду мешать. Буду даже помогать.

— Вот и славно!

— По мере возможностей, — добавил Шнырь, и в его интонации появилось что-то... угрожающее.

Андрей почувствовал холодок, но отмахнулся от предчувствия.

— Значит, договорились. Я работаю. Ты молчишь.

— Работай-работай, — донеслось из печки. — Только осторожнее там. С досками. Они старые. Могут....

— Что?

Но Шнырь уже молчал.

Андрей решил работать.

Несмотря ни на что. Шнырь пригрозил? Ну и хрен с ним. Сколько он может навредить? Подумаешь, домовой. Маленький, сморщенный. Андрей — взрослый мужик, восемьдесят пять килограмм, сорок второй размер ноги. Справится.

План А: вырвать старую, гнилую доску пола. Она торчала посреди комнаты, как гнилой зуб — тёмная, потрескавшаяся, прогнившая посередине.

Он опустился на колени, подцепил край доски ломом. Навалился весом. Гвозди заскрипели, заныли, но — поддались. Доска поднялась с глухим треском, выворачивая за собой старые, ржавые гвозди.

— Вот видишь, — пробормотал Андрей себе под нос, — всё нормально.

Он отшвырнул доску в сторону — она грохнулась о стену, подняв облако пыли. Вытер лоб. Повернулся за следующей.

Взял лом. Подцепил вторую доску. Дёрнул.

Не идёт.

Дёрнул сильнее. Упёрся ногой в пол, навалился всем весом. Лом прогнулся, заскрипел.

Доска не шелохнулась. Вообще. Будто вросла в землю.

— Ты чё, приварена?! — прорычал Андрей сквозь зубы.

Что он там говорил про доски?

Оглянулся на первую. Ту, что он только что вырвал.

Она лежала у стены. Спокойно. Никуда не делась. Он выдохнул с облегчением. Ладно. Хоть это.

Развернулся обратно ко второй доске. Снова взялся за лом. Дёрнул изо всех сил. С рыком. С матом.

Доска вырвалась.

Резко. Слишком резко.

Импульс пошёл впустую. Андрей полетел назад, врезался спиной в стену, сполз на пол. Лом выскользнул из рук, с грохотом упал на доски.

— Блядь... — простонал он, потирая ушибленный позвоночник.

Посмотрел на дыру в полу. Две прямоугольные дыры. Прогресс.

Оглянулся на первую доску, которую отшвырнул.

Её не было.

Совсем.

Он вскочил на ноги. Огляделся. У стены — пусто. Под столом — пусто. Под лавкой — пусто.

— Куда... — начал он.

Посмотрел вниз.

Первая доска лежала на своём месте. В полу. Прибитая. Ровно. Как ни в чём не бывало.

Гвозди блестели. Новенькие. Будто их только что вбили.

Андрей уставился на неё.