Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин Страница 7

— Какой из них? — спросил я.

— Который смотрел на тебя.

Мы помолчали. Второй щенок, кобель, тем временем сунул нос в открытый кофр и попытался забраться внутрь, к «Ремингтону», карабкаясь короткими лапами по краю.

Николь, не глядя, протянула руку, подхватила его одной ладонью под живот и вынула спокойным и точным движением. Поставила на пол. Щенок обиженно оглянулся на кофр, из которого его так бесцеремонно изъяли.

— Завтра в восемь новое расследование, — сказал я. — Они убили Корвина. Адвоката с К-стрит. Каким-то странным образом.

Николь посмотрела на меня. Не стала переспрашивать, она из тех, кто не лезет в чужое дело, пока не позовут.

— Тогда тебе надо поесть и выспаться, — сказала она. — Суп на плите.

Уже потом, когда я вышел во двор глотнуть холодного воздуха перед сном, я разглядел и остальное, что она устроила за эти дни. По углам дома, под скатами крыши, стояли прожекторы.

Четыре штуки, направленные на подходы, на гравийную дорогу и на кромку поля. На окнах первого этажа появились ставни, и не просто деревянные, а с железными полосами по внутренней стороне, на тяжелых петлях.

Просто так к этому дому теперь не подступиться, ни ночью, ни днем.

Она сделала ровно то, что обещала. Николь Фарр всегда делала ровно то, что обещала.

* * *

До Фогги-Боттома я доехал за сорок минут, через Ки-Бридж, мимо Джорджтауна, по Вирджиния-авеню. Декабрьское утро серое, низкое небо, мокрый асфальт, рождественские венки на фонарных столбах вдоль набережной. Уотергейтский комплекс справа, белый, изогнутый, еще не отмытый от газетных заголовков.

Долгострой стоял на углу, за дощатым забором с выцветшей табличкой подрядчика. Шестиэтажный каркас из голого бетона, краны замерли над крышей без движения еще с марта.

У ворот толпились газетчики, я насчитал три камеры на штативах и человек десять с блокнотами, кто-то жевал пончик, кто-то притопывал на холоде. Завидев казенный «Плимут», они кинулись было к нам, но патрульный округа Колумбия в форменной куртке отжал их назад дубинкой поперек груди, встав непреодолимой стеной.

Внутрь меня провели через черный ход со стороны переулка, через металлическую решетку. Цепь на ней висела перекушенная, ржавая по срезу.

Резали давно, не этой ночью, края среза успели потемнеть. Я отметил это и пошел дальше.

Вниз вела временная лестница, алюминиевые марши на болтах, какие ставят строители, пока не залит настоящий бетон. С каждым пролетом холодало.

Пахло сыростью, цементной пылью и стоячей водой. Где-то глубоко под ногами, в животе земли, шел низкий нарастающий гул, он рос секунды три, стены чуть задрожали, с потолка сыпануло пылью, потом стихло. Сопровождающий полицейский замер на ступеньке.

— Это что?

— Метро, — сказал я. — Красную ветку тянут под зданием. Туннель в семидесяти футах ниже, поезда уже гоняют в тестовом режиме.

Полицейский посмотрел вниз, в темноту лестничного колодца, и ничего не ответил.

Подвал строили под офисный архив, большой зал, потолок футов в четырнадцать, голая арматура торчит прутьями из плит сверху. Пол черновой, стяжка поверх щебня, в глубоких бороздах от снятой опалубки.

По углам стояла вода от осенних дождей, в Фогги-Боттоме земля низкая, вода всегда поднимается к ноябрю. Под ногами хлюпало с полдюйма, ледяная вода сразу же просочилась мне в ботинки.

У входа криминалисты округа уже поставили генераторную лампу «Коулман» на пятьсот свечей. Она шипела и заливала ближнюю половину зала резким белым светом, а вторую половину оставляла в плотной черноте, и граница между светом и тьмой резала зал пополам, как ножом.

В центре зала стоял помост.

Его собрали из строительных лесов, стальные трубы «Люкс-Скаффолд», такими по всему Вашингтону кладут кирпич каменщики. Трубы соединены поперечинами на высоте пяти футов над полом, болтами, без единой сварки.

Сверху решетчатый деревянный настил. Кто-то приходил сюда, привозил трубы, размечал и свинчивал по уровню.

Это не порыв. Это работа. Подготовка на несколько часов.

На настиле лежал человек.

Я подошел ближе и первым делом возле настила встретил санитара Вашингтонской криминальной лаборатории. Честер Пул, грузный, лет за сорок, в резиновом фартуке поверх пальто, с пинцетом и раскрытым полевым набором в руках.

Полиция округа уже отщелкала первые снимки и теперь ждала федералов, прежде чем трогать тело. Это правильно. Я попросил Пула пока ничего не поднимать.

Реймонд Хью Корвин лежал лицом вверх. Пятьдесят один год, по документам сто восемьдесят фунтов, но за ночь тело подсохло и казалось меньше, будто сдулось внутри одежды.

Темно-синий костюм «Брукс Бразерс», галстук на месте, узел ровный, пуговицы сюртука застегнуты до одной. Его либо одели после, либо вовсе не раздевали, ни порванной пуговицы, ни вывернутой манжеты, ни одного следа борьбы на одежде.

Руки разведены в стороны и привязаны к боковым трубам тонкой льняной веревкой. Узлы одинаковые, аккуратные, затянуты с равным усилием на обеих кистях.

Ноги тоже стянуты. Тот, кто вязал, никуда не спешил и знал, как вяжут узлы.

Я достал фонарик «Эвереди», поднялся к телу по алюминиевой стремянке «Луиджи», она стояла рядом с помостом, фунтов пятнадцать весом, явно принесенная заранее, как и все остальное. Посветил Корвину в лицо.

Лицо спокойное. Не искаженное болью, не сведенное страхом. Глаза закрыты, будто веки опустила чужая рука.

Люди, умершие в муках так не выглядят. Так выглядят люди, которым закрыли глаза после смерти.

Я перевел луч на шею. Под воротником тонкий ровный след, врезавшийся в кожу бороздой.

Льняная веревка такого не оставляет, она мягкая и широкая. Здесь работал нейлоновый шнур, узкий и жесткий.

А поверх странгуляционной борозды лежали витки той же льняной веревки, что и на руках, наброшенные позже, поверх уже мертвой кожи, для вида.

Он умер не здесь. Его задушили в другом месте, нейлоновым шнуром, а сюда привезли и красиво обвязали. Помост не место смерти. Помост это сцена.

Я записал это в блокнот, Пулу пока не сказал.

Осмотрел ладони. Правая чистая, ухоженная, ногти с маникюром, ни царапины.

А на левой четыре ногтя сломаны, один содран до мяса, под остальными темная кайма, будто он скреб что-то жесткое. Боролся он только левой.

Значит, правую руку зафиксировали первой, обездвижили раньше, и он мог отбиваться только одной рукой, и то недолго.

Рубашка на груди разрезана. Один разрез, чистый, без рваных краев, это скальпель или очень острый нож, твердая рука.

Я развел края ткани фонариком. Под ними, на коже, ожог. Я приложил линейку, три дюйма от хвоста до клешней.

Изображение скорпиона. Не нарисованный, не выжженный от руки, слишком ровный,