"Зарубежная фантастика -2024-11. Книги 1-19 - Дэвид Фридман Джерролд Страница 298

— Скоро зима, Джим.

— Тем больше причин побеспокоиться.

— Я считала, что черви впадают в зимнюю спячку.

— Виноват., это летом они вялые. Правда, не настолько, чтобы заметила ты. В жару где-нибудь отлеживаются а ночью бодрствуют, но их аппетит от этого не ухудшается.

Берди вставила следующий препарат и стала наводить резкость, переключилась на большее увеличение и кивнула сама себе.

— В газетах пишут другое.

— Газеты врут. Я прослужил в Спецсилах почти два года. Мы жгли червей в норах, Самый опасный месяц — январь. Не знаю, почему правительство до сих пор продолжает прислушиваться к этому международному сборищу болванов, окопавшемуся высоко в горах в Денвере, но их сведения о поведении и образе жизни червей верны с точностью до наоборот.

Берди постучала по клавишам, вводя картинку в память компьютера, и выключила микроскоп. Когда в комнате зажегся свет, она посмотрела на меня, вытирая руки полотенцем.

— Джим, я понимаю твою… ах да, озабоченность по поводу червей, однако…

— Ты считаешь, что у меня психоз, не так ли?

— Если хочешь. Дело в том, что Бетти-Джон и я думаем, что тебе лучше сосредоточить внимание на детях. — Она пристально посмотрела на меня. — Между прочим, как у вас дела? — Это был не случайный вопрос.

— Притираемся помаленьку, — осторожно ответил я.

— Что это означает?

— Ничего.

Она ощупывала глазами мое лицо.

— Сомневаюсь. Тебя видно насквозь, Джим. Сквозь тебя можно читать газету. Скажи правду.

— С Томми… проблема.

— Разумеется. И ты не хочешь позволить ему справиться с ней самостоятельно, не так ли?

— А?

— Из этой проблемы ты создаешь еще одну. Что с ним такое? — спросила Берди.

Я набрал в грудь воздуха. Как лучше сказать об этом?

— Ну, рожай, Джим.

— Я люблю мальчишку. Но он… Я не хочу, чтобы он стал голубым.

— Ну? Так в чем же проблема?

— Берди!

— Что «Берди»?

— Он лезет ко мне в постель, а у меня сердце кровью обливается, когда приходится отталкивать его.

— Так не отталкивай.

— Я не гомик!

Она вздрогнула.

— Пожалуйста, Джим, здесь никто ни разу не назвал тебя ниггером, не так ли?

— Я только на одну четверть черный, и это незаметно, — возразил я.

— Верно, незаметно, — согласилась Берди.

— Ты даже не можешь судить об этом по моей генной карте, — добавил я.

— И даже по твоему менталитету, — закончила она. — Вероятно, это и спасло тебе жизнь во время эпидемий. По статистике, белые имеют наименьшую сопротивляемость хторранским микроорганизмам. А негры — наибольшую. Ты должен благодарить своего дедушку за то, что он не был расистом.

— Спасибо за нравоучение, но мы говорили о Томми.

— О нем и речь. Суть в том, что мы здесь не навешиваем отрицательные ярлыки.

— Что?

— Ну, обидные эпитеты. Грубые прозвища. Во-первых, наши гомики отличаются вспыльчивостью. — Берди показала мне на стул, и я сел. — Во-вторых, что у человека на уме, то и на языке. Ты канализируешь свои мысли словами, которые употребляешь. Отрицательные ярлыки служат барьером. Они не позволяют тебе прочувствовать общую картину.

Я нетерпеливо махнул рукой.

— Все это мне известно, Берди. Давай вернемся непосредственно к делу, хорошо?

Она развернулась в кресле, придвинула его вплотную к моим коленям и, подавшись вперед, сказала: — То, к чему я клоню, заключается в следующем: для человека, много видевшего и много испытавшего за последние два года, ты самый напыщенный, самодовольный и неприятный изувер, с каким только я имела несчастье иметь дело. Ты мне нравишься, но тем не менее сохраняешь очень дурную привычку не слышать того, что в действительности тебе говорят. И сейчас ты не слышишь меня. Тебя больше занимают гоблины на холмах, чем воспитание детей, за которых ты якобы отвечаешь. При первых же признаках беды ты готов отказаться от ребенка. Ну и что, если он голубой? Тогда ему вдвойне нужна твоя любовь, потому что в противном случае ему придется иметь дело с остальными неизлечимыми уродами, сорвавшимися с цепи.

— Ну, будет, будет. В нравоучениях я не нуждаюсь.

— Не нуждаешься, — согласилась Берди. — Ты нуждаешься в том же, что и Томми: в понимании того, что этот путь любви не таит ничего дурного.

— Только не это! — Я сам испугался, как громко это у меня вышло, и понизил голос.

Она вопросительно подняла бровь.

— Кто тебя обидел?

— А?

— Ты слышал. Кто тебя обидел? Где-то в прошлом ты что-то решил. Что это было? Твой отец никогда тебя не обнимал?

— Какая разница.

— Абсолютно никакой, если не считать того, что он — единственный человек, у которого ты мог научиться отцовству. Твой отец когда-нибудь обнимал тебя?

Я задумался, попытался вспомнить. Хотелось ответить «да», — но я не мог припомнить ни одного случая, когда он обнял меня. Ни одного.

Однажды… Я собирался в поход, впервые уходил из дома один. Гордый тем, что родители доверяют мне, я обнял маму, и она обняла меня, а когда я обнимал отца, он только напрягся.

Он не обнял меня.

Берди смотрела на меня.

— О чем ты? — спросила она. — А?

— У тебя такое выражение лица! Что ты вспомнил?

— Ничего.

— Угу. Он не часто обнимал тебя, не так ли? Я ответил: — Вообще никогда, насколько я помню. — И добавил: — Он любил меня, это точно. Просто не любил нежностей.

— Угу. — Она кивнула. — Значит, ты считаешь, что это не имеет отношения к твоей реакции на Томми?

Я разозлился.

— Ты хочешь сказать, что я не способен воспитать своих собственных детей?

Она улыбнулась.

— Да, хочу. Знаешь, я могла бы сказать то же самое о девяноста девяти процентах людей, которых встречала. Сделать ребенка может каждый, для этого много ума не требуется. Маленькая Айви родила двоих, но разве это делает ее мудрой матерью? Скажи мне.

Я отрицательно покачал головой.

— Яснее ясного. Но она-то считает, что все в порядке, потому что не знает ничего другого. По сути, девочка делает максимум того, что может сделать, как и все остальные родители на свете. В том-то и фокус. Родительское чувство настолько сильно, настолько абсолютно, что люди отдаются ему на сто процентов. Я видела, как семьи обрекали себя на разорение, лишь бы выторговать лишний год жизни для своего безнадежно больного ребенка. Вот так, Джим: ты делаешь все, о чем знаешь, потому что не знаешь, что еще можно сделать. А моя работа состоит в том, чтобы ты знал о других возможностях. И они всегда есть.

Я скрестил