Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд Страница 22

— С домоуправом мы решим, — подтвердил Мамсуров, уловив идею. — Допустим, квартиру освободили. Что дальше?

— А дальше туда заходит ваша техническая группа. Под видом электриков или газовщиков. Официальная легенда — поиск утечки газа или замена прогнившей проводки в перекрытиях. Сверлите стену со стороны соседей.

Мамсуров понимающе кивнул.

— Сквозную дыру не делать! — предупредил я. — Оставляете слой штукатурки со стороны Николаева толщиной в папиросную бумагу. Туда — мембрану. К ней крепите пьезомикрофон или угольный датчик, что у вас там есть чувствительного. Провода выводите в другую комнату. Там сажаете слухача с аппаратурой.

— Аппаратура найдется, — усмехнулся Мамсуров.

— Вот и отлично. Пост должен работать круглосуточно. Любой контакт Николаева с кем-то из «органов», любой странный разговор — немедленно докладывать мне. Шифровкой в Москву.

Мамсуров помрачнел.

— Товарищ Брежнев, вы понимаете, что мы делаем? Мы лезем в огород Ягоды. Если его люди обнаружат «жучок» и поймут, что это армейцы… Нас обвинят в попытке переворота.

— Не думаю. Николаев — мелкая сошка.Но если он действительно убьет Кирова… тогда нам всем точно конец. И партии — тоже. Так что — действуй. Срок — двое суток. Инженера с семьей — в Крым, микрофон — в стену. И, ради бога, аккуратнее с дрелью. Николаев — человек неуравновешенный, но слух у параноиков обычно острый.

— Сделаем чисто, Леонид Ильич. Комар носа не подточит. Будем слушать, как он чай пьет.

— Ладно. Буду в Москве — переговорю с Яном Карловичем. Будем поддерживать связь.

Попрощавшись с Мамсуровым, я в задумчивости пошел в здание проходной. На душе было неспокойно. Ситуация вокруг Кирова и Николаева очень тревожная! Похоже, вся эта история с убийством — совсем не психоз одного-единственного параноика…

* * *

Завод № 185 имени Кирова, бывший «Большевик», встретил привычной симфонией крупного машиностроительного завода: грохотом пневматики, визгом токарных станков и густым, маслянистым запахом горячего металла. Пришлось идти по цеху быстрым шагом, предвкушая встречу с тем, о чем договаривались до отъезда — налаженным конвейерным производством нового, чисто гусеничного среднего танка с противоснарядным бронированием. Но вместо этого перед глазами предстал настоящий цирк!

В центре сборочного пролета, на стапелях, возвышалась туша, от вида которой у инженера немедленно заныли зубы. Трехбашенный монстр, близнец Т-28, но… поставленный на колесно-гусеничный ход.

Подойдя ближе, удалось рассмотреть это безумие во всех деталях: ходовая часть была распахнута. Внутри корпуса, съедая драгоценное пространство, змеились карданные валы, громоздились редукторы, тяги и муфты. Чтобы заставить эту тридцатитонную махину ехать на катках, конструкторам пришлось впихнуть внутрь механизм уровня сложности не самых дешевых швейцарских часов.

— Какого черта… — произнес я вполголоса. — Опять гусеничный движитель! Да еще и на Т-28… Что за бред?

— Леонид Ильич? — раздался за спиной усталый голос.

Резко обернувшись, увидел старого знакомого. Это был Семен Александрович Гинзбург, главный конструктор завода, и выглядел он… загнанным. Галстук сбит, под глазами черные круги, очки сползли на нос. Вытирая руки промасленной ветошью, инженер смотрел на меня, как на очередную беду, из ниоткуда явившуюся на завод.

— Семен Александрович, что это? — мой палец ткнул в трансмиссионные кишки Т-28.

— Это, Леонид Ильич, «Т-29». Вариант среднего танка с колесно-гусеничным движителем!

— Мы же, кажется, похоронили эту идею? Решили ведь: на наших танках — только гусеницы! Зачем тратить народные деньги на этот невменяемый гибрид?

Гинзбург тяжело вздохнул и бросил ветошь в ящик.

— А вы директиву УММ от пятнадцатого мая читали?

— Нет, не читал. Я в Америке был.

— Ну вот, там ответы на все ваши вопросы. «Возобновить», «ускорить»…

— Но почему? Кто продавил? Ворошилов?

— Да, Климент Ефимович, — кивнул конструктор. — И знаете, Леонид Ильич… у него были очень веские аргументы. Можно сказать — железные.

Гинзбург поманил меня рукой.

— Идемте. Кое-что покажу. А то вы там, в Америках, по небу летали, а мы тут по земле ползали. Причем — оченьнедалеко!

Мы прошли в угол цеха, к верстаку ОТК. Там, на листе железа, были разложены металлические цилиндры — пальцы траков. Десятка два. И каждый из них представлял собой жалкое зрелище. Одни были согнуты буквой «Г», другие — лопнувшие пополам, с рваными, зернистыми краями излома.

— Узнаете? — спросил Гинзбург. — Это пальцы гусеничных траков танка Т-28М, того самого, со снятыми пулеметными башнями и увеличенным лобовым бронированием. Вот такая картина!

С громким стуком он бросил один обломок обратно на лист.

— Вы подсказали идею лить траки из стали Гадфильда. Прекрасная сталь! Высокомарганцовистая, наклепывается при ударе, износа ей нет. Траки — вечные. Но в паре трения «трак-палец» кто-то же должен умирать!

Конструктор снял очки и начал протирать их, щурясь.

— Трак из стали Гадфильда твердый, как алмаз. Если ставим обычный палец из стали «45» — трак перепиливает его за сто километров. Гусеница рвется. Если пытаемся закалить палец в печи, чтобы он был твердым — он становится хрупким, как стекло.

Он указал на лопнувшие образцы.

— Вот, полюбуйтесь. Мы их калили, обеспечили твердость. Но ударных нагрузок среднего танка они не держат. Летят к чертовой матери на первом же камне.

Гинзбург с укором посмотрел на срез сломанных гусеничных пальцев.

— И вот картина маслом: новый опытный танк выходит на полигон. Проходит пятьдесят верст — и встает. Гусеница слетела. Экипаж в мыле, натягивает траки. Через десять верст — снова разрыв. Ворошилов посмотрел на это и сказал: «Вы что, хотите, чтобы в бою наши танки стояли мишенями? Если гусеница — дерьмо, дайте мне колеса! На колесах он хоть из-под огня уйдет!».

Вот оно что. Круг замкнулся. Военные требовали колесно-гусеничный ход не от хорошей жизни, а от отчаяния. Они просто не верили в надежность гусениц. И имели на то основания.

Взяв в руки обломок пальца, я вгляделся в скол. Виднелось крупное зерно. Классический сквозной перекал. Металл стал твердым, но потерял вязкость. А если оставить его мягким — его сожрет трак.

Тупик? Для тридцатых годов — да. Но не для меня.

Подумав об этом, я невольно улыбнулся. Гинзбург посмотрел с опаской, решив, видимо, что руководитель его тронулся умом.

— Семен Александрович, — тихо произнес я. — А если у нас будет «палец», твердый снаружи, как стекло, но мягкий и