Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд Страница 23

— Сказки, — буркнул он. — Цементация? Долго и дорого. От долгого нагрева пальцы ведет, теряется геометрия. Азотирование? То же самое, да еще и слой тонкий. Мы всё пробовали!

— Нет, не сказки. Самая что ни на есть реальная реальность!

Достав из кармана блокнот, я вырвал листок и быстро набросал схему: кольцевой индуктор и деталь внутри.

— А я, знаете ли, привез из Америки новую технологию. «TOCCO» называется. Закалка токами высокой частоты. Мы нагреваем только поверхность, на глубину в полтора-два миллиметра. За три секунды. И тут же охлаждаем. Середина детали даже нагреться не умеет, она остается вязкой и прочной. А сверху образуется броня.

Глаза Гинзбурга расширились. Как инженер, он мгновенно оценил изящество решения.

— Поверхностная закалка током… — прошептал он. — Без печи?

— Без печи. Прямо в потоке конвейера!

Хлопнув изумленного Гинзбурга по плечу, я продолжил:

— Слушайте мой приказ, Семен Александрович. Прекращайте истерику с колесами. Продолжайте работу над чисто гусеничным танком. Т-29… ну, пусть дособирают этот экземляр для кунсткамеры, раз уж начали. Но серию я остановлю.

— А пальцы? — А пальцы беру на себя. Груз из Чикаго уже в пути. Перенаправлю эшелон лично. Комплекты генераторов ТВЧ, которые везли для автопрома, поедут к вам, в Ленинград. Первые установки смонтируем прямо здесь, в инструментальном цехе.

Взгляд мой снова упал на монструозную трансмиссию Т-29.

— Через две недели мы дадим Ворошилову и всем нашим танкистам такие пальцы, что они сами забудут про колеса, как страшный сон. Установки для закалки ТВЧ уже в порту. Надо найти их и привезти на завод. Придется адаптировать под нашу электросеть, но это, я думаю, пустяки.

Гинзбург заметно повеселел. Моя уверенность передалась и ему.

— Короче — монтируйте оборудование, готовьте оснастку, товарищ главный конструктор, и начинайте революцию в термообработке! А мне, если можно, выделите машину. Спешу на вокзал!

* * *

«Красная стрела» несла меня в Москву сквозь ночную мглу, отстукивая колесами ритм успокоения. Ленинград с его свинцовой Невой, интригами НКВД, прослушкой в стене и лопнувшими танковыми пальцами остался позади.

На накрахмаленной простыне в мягком вагоне лежал я, глядя в темное окно и чувствуя, как уходит напряжение, сковывавшее плечи еще с Чикаго. Дело сделано. Ловушка на Николаева поставлена. Завод № 185 получит технологию и больше не будет гнать брак. Наступила долгожданная тишина.

С вокзала первым делом отбил я телеграмму домой: «Встречай. Еду. Целую». А потом направился к служебной машине, которая уже ждала у перрона.

Москва встретила июльской жарой и запахом плавящегося асфальта. Город строился, шумел, жил взахлеб, и после чопорной Европы и хищной Америки он казался особенно родным.

Дверь квартиры открыла мама. Наталия Денисовна всплеснула руками, охая и причитая, а из глубины коридора уже бежала Лида.

— Лёня! — она бросилась мне на шею, принеся с собой аромат молока и домашнего уюта. — Живой! Вернулся!

Обнял ее, чувствуя, как она похудела за эти месяцы. В глазах жены стояли слезы, но это были счастливые слезы.

— Ну все, все, — шептал я, гладя ее по волосам. — Командировка кончилась. И других не будет!

Мы прошли в комнату. В кроватке возилась Галочка. Она выросла невероятно. Это был уже не тот крохотный сверток, который я оставил зимой, а настоящий человек с пухлыми щеками и серьезным взглядом.

— Зубки режутся, капризничает… — пожаловалась Лида, но тут же улыбнулась. — А ты… ты правда приехал навсегда?

— Правда. И не с пустыми руками.

Водрузил на стол пухлый чемодан, щелкнул замками.

— В Нью-Йорке, — начал я рассказывать, доставая шуршащие свертки, — набрел на один магазинчик. М вот, не удержался.

Первым делом я развернул бумагу. На свет появилось теплое кашемировое пальтишко и несколько нарядных платьев — таких ярких, какие у нас можно было найти только в закрытых распределителях, и то — не для всех.

— Какая прелесть… — ахнула мама, трогая мягкую ткань.

— А вот посмотрите-ка на это!

Затем я достал коробку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки. Помнил я тот укол щемящей нежности, который испытал в магазине, выбирая их. Лида прижала туфельки к груди.

— Лёня… Они же чудесные. Только вот размер…

— Это ничего. Дорастет. — усмехнулся я. — Но это еще не всё. Главный сюрприз в чемодан не влез.

— Что? — загорелись глаза у жены.

— Коляска. Американская. Хромированная, на рессорах. Она едет в специальном вагоне. Через пару дней, наверно, прибудет. Будешь гулять по бульварам как королева. Ни у кого в Москве такой нет. Пока нет.

Дом наполнился радостным гомоном. Война, интриги, индустриализация — всё это отступило, растворилось в запахе борща. За столом сидел я, расстегнув воротник рубашки, смотрел на своих женщин и чувствовал редкий момент покоя. Ради этого стоило мотаться через океан, хитрить перед Кагановичем и рисковать в портах. Ради того, чтобы этот теплый мирок существовал.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звонок. Телефон правительственной связи — черный эбонитовый аппарат в углу — молчал всё утро, словно давая передышку. Но теперь он ожил. Звук был таким пронзительным, что Лида вздрогнула и уронила ложку.

Медленно поднявшись, я отправился к аппарату, чувствуя, как внутри снова натягивается невидимая струна. Подошел к аппарату. Снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Брежнев? — голос Поскребышева я бы узнал из тысячи. — С приездом.

— Спасибо, Александр Николаевич.

— Отдыхаете? — вопрос звучал, как формальность. — Придется прерваться. Товарищ Сталин хочет вас видеть.

Вот черт. Да как они узнали?

— Когда?

— Прямо сейчас. Машина за вами уже выехала. Ждем.

В трубке щелкнуло. Медленно я положил ее на рычаг. В комнате повисла тишина. Лида смотрела с тревогой. — Что случилось, Лёня? — тихо спросила она.

— Ничего, — ответил я с уверенной улыбкой. — Просто служба, Лидочка. За американские командировки надо отчитываться!

Быстро накинул пиджак, поправил галстук перед зеркалом. Из отражения смотрел уже не счастливый отец, а собранный, жесткий функционер. О чем пойдет разговор? О танках? Самолетах? Или о том, что я без спроса залез в дела ведомства Ягоды?

— Не ждите, — бросил я уже в дверях. — Буду поздно.

И, терзаемый самыми скверными предчувствиями, захлопнул дверь.

Глава 9

Кремлевский кабинет встретил меня тишиной, густой, как патока, и