Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 17

Ее маленькие глазки блеснули, она даже потерла руки в предвкушении выгоды.

— Да, хочу, — жестко ответил ей вместо Зверева. — Деньги украденные верни. Я предупреждал, что добрым с тобой не буду.

— Мар-ррр-фа!!! — взревел Никифор. — Я ж сказал, чтобы все выложила!

Кажется, Марфу ждет еще одна трепка. А Клима с Акимом в доме нет, кто оттаскивать будет? «Кошка скребет на свой хребет, так и Марфа», — подумал я.

Женщина кинулась к сундуку, открыла так резко, что крышка стукнулась о стену. Достала пачку украденных у Луизы ассигнаций и протянула Звереву. Тот молча покачал головой и кивнул на меня.

Я забрал деньги — Марфа разжала пальцы с трудом, физически не могла расстаться с ассигнациями.

— Никифор Нилыч, сердечно вам благодарен, — я поклонился. — Если б не вы, уже б на том свете был. Возьмите деньги, — и протянул их мужику.

— Да за што?.. Зачем?.. — растерялся Никифор. — Мы ж не за деньги, мы ж по-человечески…

— Насте на приданое, — ответил я и сунул ассигнации ему в руку.

Тут же повернулся, вышел.

Настю нашел возле будки. Она стояла, прижимая щенка к груди.

— Все, больше не увидимся? — и вздохнула, с какой-то извечной бабьей грустью.

— Кто знает, жизнь — она разная, непредсказуемая порой, — ответил ей, подавив желание погладить девочку по голове.

Поймав себя на этом, усмехнулся: порывы вполне соответствуют моему реальному возрасту: Настасье я гожусь в дедушки, а Звереву, который сейчас меня опекает, как минимум, в отцы.

— Ты говоришь непонятно, по-ученому. Я и слов-то таки не знаю… — снова вздохнула девочка и неуверенно попросила:

— Жалко щенка. Может, оставишь?

— Нет, — я взял Волчка из ее рук. — Он уже хозяина знает. Не нужны ему лишние стрессы.

— Лишние что?.. — Настины брови взлетели вверх, глаза удивленно округлились.

Я прикусил язык. Надо быть осторожнее со словами, которые появятся еще очень и очень нескоро…

Погладил Волчка, почесал за ухом. Щенок тут же ткнулся холодным носом мне в щеку, облизнул нос.

— Хорош, хорош, сказал! — рассмеялся, отстранив его от лица, и направился к саням.

Не знаю, о чем уж говорил с Никифором Зверев, подозреваю, что еще раз захотел услышать о происшествии на тракте и о том, как меня нашли. Когда он подошел к кошевке, я уже сидел внутри, откинувшись на обитый войлоком задник. Он сел рядом, подтянул полость, укутав ноги. Молчал. Я тоже не спешил начинать разговор.

Деревня осталась позади. Сани летели по укатанному тракту. Сосны стеной стояли вдоль дороги, иногда к самому тракту выдвигался молодой пихтач. Белки оранжевыми искрами мелькали в густых ветвях. Выскочил заяц и едва не попал под копыта. Тишина. Такая обычно бывает перед резкой сменой погоды.

— Буран будет, барин, — обернулся к нам кучер, будто прочитав мои мысли. — До Барнаулу можем не успеть. Я буран костьми чую, ломать начинает на погоду.

— К доктору тебе надо, Антип, — посоветовал ему Зверев и повернулся ко мне:

— Не слишком ли ты вольно распоряжаешься чужими деньгами, Федор? Там триста рублей ассигнациями. Богатой невестой Настя будет.

— Неправильный вопрос, — я устало вздохнул. — Правильно было бы спросить: откуда у гувернантки такие деньги?

— Ну и откуда же? — Дмитрий Иванович смотрел на меня с прищуром, будто пытался соединить то, что видел, и то, что помнил.

Хмыкнул: Зверев сейчас явно испытывает когнитивный диссонанс. Я не ошибся. Он, не дождавшись ответа, произнес:

— Ты сильно изменился. Федя. Когда я тебя в прошлый раз видел, ты был стеснительным ребенком, слова из тебя вытянуть не мог. Так и доложил твоему деду: умный, но очень неуверенный. Посоветовал тебя в другую среду перевести, к делу приставить. С гувернантками мальчику повзрослеть не получится. Хотя… это было два года назад, тебе тогда едва одиннадцать годов исполнилось, — он помолчал. — А что до Луизы Померло… Господи, ну и фамилия… — произнес он с тем же выражением, что и Платон Иванович сегодня утром, когда услышал французскую фамилию гувернантки. — То следователь пусть выясняет, кто ей платил и за что. Но у меня все-таки вопрос: ты-то Никифору по сути чужие деньги отдал. Не считаешь, что неправильно поступил?

— Не считаю, — я сунул руку под полость, достал из кармана сложенные вчетверо бумаги и протянул их Звереву. — Думаю, этим я все компенсирую.

Глава 7

— Да мой же ты хороший! — расцвел Зверев, развернув бумаги.

Но тут же посмотрел на меня и, видимо, наткнувшись на мой серьезный взгляд, как-то потускнел.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он, сворачивая завещательное распоряжение и Берг-Привилегию, и пряча за ворот крытого тулупа.

— Грамоте обучен, прочел, — ответил я, пожав плечами. — Потеряевский рудник — старое, полностью, как считается, выработанное месторождение. Верхнее, легкое золото сняли — и все. Еще со времен демидовских рудознатцев там дело с места не сдвинулось. Насколько помню, предполагались богатые руды, серьезная золотая жила. Но когда начали реальную разработку, оказалось, что жила ушла. И шума, поднятого из-за этой Берг-Привилегии, я не понимаю.

Зверев окинул меня долгим взглядом.

Наконец, тщательно подбирая слова, произнес:

— Скажи мне, кто ты? Я не узнаю тебя… Два года назад из тебя слова невозможно было вытянуть. Иван Васильевич попросил меня специально съездить в Томск, оценить твои умственные способности. Ему нашептали, что ты, вроде бы, не в себе. Сказали, что заговариваешься, нелюдимый… — он замолчал, впрочем, судя по его лицу, не ожидая ответа. — И с головой у тебя, якобы, не все в порядке. Как говорится, дурак — не дурак, и умный не такой. Вот и поехал с инспекцией.

— И как? Удачно проинспектировали? — задал вопрос и не удержался от сарказма:

— Результаты порадовали?

— Сарказм в твоем возрасте удивителен мне. Хотя… сейчас все меняется, молодежь другая пошла. Себя вспоминаю в твои годы, в Томской гимназии, тоже такой вот ершистый был… А инспекция… Тут я пожалуй, не то слово взял. Но, проинспектировал, — Зверев постарался сгладить мой резкий ответ. Или, не стал акцентировать внимание на дерзости подростка? Не знаю, однако ответил вполне благожелательно:

— Ты мне показался очень застенчивым, но вполне нормальным ребенком. О чем я и сообщил Ивану Васильевичу Рукавишникову, твоему деду. Написал большое, обстоятельное письмо. Все-таки был другом твоему отцу, что ж я, сыну своего друга не помогу?

Я должен был, наверное, промолчать. Или ответить так, чтобы соответствовать возрасту подростка, которым стал здесь, но мне было противно лицемерить. Не со Зверевым, по крайней мере. Почему-то был уверен, что Дмитрий Иванович отнесется ко мне лояльно, каким бы я не показался ему.

— Вот вы спрашиваете, кто я?