Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев

Юрий Шиляев

Федька Волчок

Глава 1

Собственно, все случилось в тот день, когда вышел на пенсию и проставился на работе. Принял на грудь немного, грамм сто пятьдесят, но и этого хватило после долгого дня на ногах. Заснул прямо в троллейбусе…

Не сразу даже понял, что мне снится сон. Так отвык от них.

Я бы сижу возле дерева, в руках сверток — что-то завернуто в мою шубейку. Ну — как в мою — в шубейку того мальчишки, что мне снится. Он сидит в одной рубашонке на холодном ветру, прислонившись спиной к стволу дерева.

Сверток большой и тяжелый. Руки у мальчика маленькие, замерзшие до красноты. Рядом лежит женщина. Мне показалась, мертвая. По крайней мере, этот мальчишка так думает.

Щеки у пацана мокрые, но он только всхлипывает, видимо, устав плакать. Мороза почти не чувствует. Его клонит в сон — так всегда бывает с теми, кто замерзает зимой до смерти.

Я скосил глаза, посмотрел на умершую.

На женщине дорогая одежда, украшения. Рядом ридикюль — кажется, так назывались маленькие женские сумочки без ручек. Хотя, может, и по-другому, я лучше разбираюсь в камнях, в рудах, в полезных ископаемых, чем в женских аксессуарах. Тем более, в таких вот, как сейчас любят говорить, винтажных…

Где-то, на краю сознания мелькнула мысль, что могу проехать свою остановку, я хотел открыть глаза, но… из свертка донесся тонкий собачий плач. Бог с ней, с остановкой…

Отвернул край шубейки. Сердце скрутила жалость: из вороха одежды на меня смотрели два черных глаза. Поднял руку и погладил между ушами. Щенок. Месяца три, но крупной породы. Вырастет — будет серьезным зверем.

А мальчишка ничего, правильный. Не дал псу замерзнуть… Хотя — кто кого грел, еще разобраться надо. Шубейку, он, конечно, зря с себя снял. Мороз не меньше двадцати градусов.

За моей спиной ствол дерева, чуть ниже, метрах в трех дорога. За ней, видимо, река. На другом берегу невысокие горы, покрытые черной, непроходимой стеной леса. Черневая тайга. И горы эти я знаю. Геологу да не узнать покатые южные склоны Салаирского кряжа? Я здесь пять сезонов отработал при СССР — еще по молодости. Тогда искали уран, сырье для алюминиевой промышленности — бокситовые, нефелиновые руды… Да много чего еще.

Снова возникло ощущение, что надо проснуться, но я не мог разжать руки и уронить щенка на землю. Мне вдруг стало стыдно перед этим мальчишкой, который замерзал сам, но спасал ушастого друга. Щенок зарычал и громко тявкнул — раз, другой, третий.

— Тпру! — послышалось неподалеку. — Марфа, ты слышала? Вроде как лай собачий. И вроде близко совсем. Тпру, проклятая!

Рядом остановились сани, запряженные гнедой лошадью. С них спрыгнул мужик в тулупе, проваливаясь по колено в снег, подошел к нам. За ним с саней слезла женщина и, переваливаясь как утка, стараясь ступать след в след за мужчиной, тоже поспешила подойти.

— Ох, бяда, бяда… — человек, подняв меня на руки, повернулся к саням.

Я успел увидеть, как тетка, которую возница назвал Марфой, снимает перстни с пальцев умершей, вытаскивает из ее ушей серьги и хватает ридикюль.

Мужик нахмурился.

— Марфа, ты совсем Бога не боишься? Мертвую обирать? — строго сказал он, укладывая мальчишку (меня?) в сани.

— Ей уже не поможешь, а нам на новом месте все сгодится, — и она, вернувшись к саням, выудила из ридикюля пачку ассигнаций. — Смотри! А у этого тут что в руках? — и тетка, схватив шубейку за край, встряхнула ее.

Щенок выпал на сено, которым было устелено дно и заскулил. Я схватил его, прижал к груди и рявкнул:

— Не дам!

То есть я хотел рявкнуть, но голос оказался тонким, мальчишеским фальцетом.

— Ах ты, оголец! — и Марфа влепила мне затрещину.

Во рту появился солоноватый привкус крови, в ухе зазвенело. Щенок громко зарычал, шерсть на загривке встала дыбом.

— Окстись, Марфа. Мальцу и так плохо, — мужик схватил женщину за руку, не дал ударить еще раз. — Видишь, дитё совсем. И пса не трогай, пусть будет. Хорошая собака еще никому не мешала. А пес добрым вырастет. Вон, лапы какие мощные.

— Ты что, удумал их себе взять? — проворчала баба. — Да ни в жисть не пущу в свой дом чужих!

— Ну не бросать же на верную смерть? — спокойно ответил мужик.

— Да ты что, Никифор, окстись! Это же два лишних рта! — возмутилась тетка. — Глянь, пасть какая у псины, сколько жрать-то будет? Это сколько на него еды-то пойдет? На прокорм-то? — запричитала, было, она, но тут же сменила тон:

— Хотя… лишние руки в хозяйстве пригодятся. Глядишь, на батраке сэкономим.

— Ишь, куска хлеба пожалела… У тебя, жена, прям семеро по лавкам последний сухарь догрызают? Сама вон, тоже не голодаешь — в три руки не обхватишь, — Никифор нахмурился. — Надо покойницу на телегу погрузить, скоро село, там церковь — отпоют. Похороним по-людски.

— Да зачем⁈ — взвизгнула Марфа. — Вон ейное платье какое богатое, продать можно! Да и сапожки, смотрю, чисто кожаные, хорошей выделки, тоже денег стоят. Давай бросим тут? Одёжу снимем и бросим? Волкам тоже надо что-то есть.

— Ты что, тут же тракт! Сейчас другие подводы поедут, на кого подумают? На нас, Марфа, и подумают. Обоз-то большой, а мы первыми едем. Ненамного от нас отстали. И тут же уряднику сообщат, — предостерег супругу Никифор.

Он подошел к лежащей на снегу женщине, поднял ее на руки. С головы несчастной слетела белая пуховая косынка, маленькая шляпка съехала на бок. Волосы умершей рассыпались черной волной.

Марфа тут же схватила косынку, сорвала с волос женщины шляпку. Я хотел вскочить, прекратить это мародерство, но сил у меня (ребенка?) хватило только слабо пошевелиться.

Никифор донес тело до саней, положил рядом со мной на солому. Провел ладонью по лицу, закрывая покойнице глаза, и прошептал скорбно:

— Упокой Господи рабу твою…

Но веки женщины дрогнули. Никифор отдернул ладонь.

— Надо же, жива… — и неторопливо перекрестился. — Значит, на то воля Божья.

С трудом разлепив спекшиеся губы, женщина прошептала:

— Мерси… — и тут же, увидев меня, слабо улыбнулась. — Теодор… — шепот был едва слышным, но Никифор разобрал ее слова.

— Жива, болезная, — выдохнул он. — Так как мальца-то зовут? Федор? Федька, значит.

Подъехали вторые сани, груженые нехитрыми крестьянскими пожитками, накрытыми сверху рогожей. Сзади саней на привязи плелась кобыла.

Вожжи держал долговязый парень лет двадцати, тоже в тулупе, в валенках и меховой шапке.