Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 3

Видно, что больше для порядка сделал замечание. Похоже, Настасья веревки вьет — как из отца, так и из брата.

— Ты, тятенька, зря Марфу-то выбрал! — Настя продолжала «троллить» мачеху. — Вот Акулина, та куда лучше была. И голос тише, и места мало занимала.

— Акулина тоща, как жердь, какая с нее работница? И детей у Акулины семеро, — отмахнулся от девчонки Никифор. — А ну марш в сани и под тулуп, все бы тебе мачеху изводить! И ты, Марфа, в сани. Вон уже Климка с урядником подъезжают.

И он, подождав пока подъедет представитель власти, быстро рассказал ему о случившемся.

— Мальчонку с барышней к фельдшеру отвези, в земскую больницу. Потом ко мне, в съезжую избу зайдешь, — приказал урядник. — Расскажешь все подробно. Это уже третье смертоубийство за неделю. Хитников никак повылавливать не можем. Поотпускают с каторги, они и оседают у нас тут. Ладно, можешь вертаться к своим, — опустил он Клима и тронул коня.

Клим спрыгнул с кобылы, привязал ее к своим саням. Потом легко подхватил девчонку, закинул ее в сани, поверх узлов. Тут же укутал тулупом. Потом помог Марфе и, когда все расселись, зычно крикнул:

— Но!

Никифор тоже щелкнул бичом. Коня не ударил, но и щелчка было достаточно, чтобы сани двинулись. От рывка я упал на дно, на меня тут же скатился узел с тряпьем.

Хмелевку рассмотреть не получилось, хотя было очень любопытно. Я бывал в этой деревне много раз: и при Союзе, и после — когда случались экспедиции на Алтай. Большая деревня, по-сибирски разбросанная по краям дороги и по берегу речки с тем же названием — Хмелевка. Собственно, деревню и назвали в честь реки. Когда-то она называлась Салаирской деревней, но название не прижилось.

Остановились у больницы. Никифор помог мне выбраться и, подняв черноволосую женщину, которая за дорогу так и не пришла в сознание, первым зашагал к больнице.

Земская больница представляла собой обыкновенную избу — пятистенок. Разделенную на две половины и с двумя входами. На одной половине жила фельдшер, она же акушерка, она же, при надобности, хирург. Молодая, стриженая, резкая, но приятная. Возраст я вот так с ходу определить не смог. Но не больше двадцати пяти лет. В другой половине большой комнаты фельдшер принимала пациентов.

Никифор занес женщину на больничную половину, положил ее на топчан за занавеской.

— Мужчины вышли все вон, я буду осматривать больную, — скомандовала фельдшерица.

Никифор тут же направился к выходу.

Фельдшер посмотрела на меня и строго добавила:

— Вас, юноша, это тоже касается.

— Так он тоже того… этого, — Никифор остановился в дверях. — Тоже шибко задрог.

— Не мудрено, в одной рубашонке-то, — заметила фельдшер.

— Так, это… шубейка евонная там, в санях, — в голосе бородача послышались виноватые нотки, и он поспешил покинуть больничную половину.

— Нюра, — крикнула фельдшер, — поди сюда!

— Щас, Натальниколавна, только самовар поставила, на стол еще не собрала, — ответили с жилой половины звонким голосом, именно так: «Натальниколавна» — в одно слово.

— Иди к Нюре, она тебя чаем напоит, — фельдшерица кивнула на дверь за вышитыми льняными портьерами. — Согреешься. А я сначала матушку твою посмотрю, а потом тобой займусь. Она же твоя матушка? — я этого не знал, потому ничего не ответил. — Так-то ты, гляжу, прямо сейчас помирать не собираешься, — и ласково подтолкнула меня на жилую половину.

Я прошел, взобрался на высокий табурет возле крепкого деревянного стола, и уставился на портрет, висевший на противоположной стене. Николай Второй, в скором будущем Кровавый. Изображен в мундире с орденами, с широкой перевязью через плечо. Рядом календарь. Карамельная дамочка в кудряшках по центру плаката, вокруг изображения букетики фиалок и небольшие рамки с месяцами, снизу крупным шрифтом цифры: «1899».

Я никак не просыпаюсь, и, кажется, уже не проснусь. Придется принять ту реальность, которая меня окружает сейчас. Пока не могу определиться, как себя здесь вести и что вообще делать. Но торопиться не стоит, чтобы не наломать дров. Это только в книжках герои попадают в какую-нибудь задницу и, не зная броду, геройски совершают «подвиги» во имя счастья, любви, добра и справедливости. Как правило, в книгах главному герою положена куча бонусов в виде памяти и навыков тела, в которое попал, энциклопедического знания истории и прочих плюшек. Мне таких «костылей» не досталось. Я из памяти этого ребенка не могу вытащить даже его настоящего имени. «Рояля» в виде окружения, где все мальчика знают и сразу говорят кто он, и чего стоит на самом деле, здесь тоже не предусмотрено. Что ж, буду решать проблемы по мере их поступления… Хорошо уже то, что не надо шокировать людей, спрашивая, какой сейчас год на дворе.

Нюра. крупная, но очень подвижная женщина, налила в стакан с подстаканником чай, наколола щипчиками сахара и спросила:

— Ты с блюдечка пьешь или так, из стакана чаи гоняешь?

— Так гоняю, — ответил ей, поморщившись: никак не привыкну к тонкому детскому голосу.

— Нюра, у вас зеркало есть? — спросил санитарку.

Она достала из фартука маленькое зеркальце на ручке, сначала глянула на себя, поправила косынку с красным крестом, и только потом протянула мне.

— Любуйся, чего уж. Да и чай пей, остынет, — и пододвинула ближе вазочку с вареньем.

— Нюра, ты где? Иди помоги раздеть больную, — раздалось с «больничной» половины.

— Уже-уже, Натальниколавна, — крикнула Нюра и, громко топая, убежала за занавеску.

Только когда она вышла, я взглянул в зеркало. «Надо же, совсем не похож на мать… Вполне славянская внешность. Может, та женщина, над которой сейчас хлопочут фельдшерица и Нюра, не мать ему вовсе? Но в санях она точно на французском говорила, и назвала мальчишку Теодором. Итак, Теодор, откуда бы ты ни был, теперь ты Федор. Хотя, до Федора дорасти еще надо, так что, пока Федька. Внешность ничего, не отталкивает. Обычный мальчик, с большими серыми глазами. Лицо хорошее, умное. Вырастет, будет красавцем, не одно сердце разобьет», — подумал я и не сразу сообразил, что думаю, в общем-то о себе — и в третьем лице.

Надо уже как-то принять происходящее. Разбираться потом буду. Действовать, тем более, потом. А сейчас я просто мальчишка на переломе веков. Снова глянул в зеркало. Марфа меня хорошо приложила, губа опухла, на щеке синяк, ухо почти малиновое.

Положил зеркало на стол, взял стакан, отхлебнул глоток, вдруг почувствовав зверский голод. Сейчас бы борща тарелку, да с салом! А к борщу бы хлеба кусок и луковицу — такую, чтобы откусить с хрустом и чтобы сок брызнул… Но пришлось ограничиться сушкой. Разломил ее пополам, половину