Узел - Олег Дмитриев Страница 11

И у меня вдруг появился перед глазами тот самый выцветший зайчик на байковой наволочке. Серый, с морковкой. Сладкой, в чём я был твёрдо уверен в детстве. Когда мне было гораздо лучше, и я мог себе позволить подобную безграничную уверенность в любой мелочи, не говоря уж о вещах глобальных, вроде того, что папа самый сильный, мама самая добрая, Советский союз — за мир во всём мира и всегда всех победит.

— Судя по твоим словам, у тебя ещё девятнадцать попыток, Миша. Это очень много. Тут и одна-то — роскошь невероятная. Володька, пока меня ещё узнавал, клялся, что даёт гарантию на девяносто три процента. Я ни в один свой переход не выходила с показателем больше восьмидесяти пяти.

— А в тот ад ты попала с какого показателя? — впервые позволил себе перебить настолько старшего человека Петля. В надежде на то, что быстрый вопрос может не дать сориентироваться. Генералу-лейтенанту, ага. Что-то лишку ошибок в беседе за четверть часа, Михаил Петрович, вы не находите ли?

— В тот, Мишаня, с семидесяти двух процентов, — неожиданно мягко ответила она. — Не лови меня на брехне. Во-первых, если я захочу — всё равно нипочём не поймаешь. А во-вторых, я не хочу. Верь, не верь, но я буду играть с тобой в открытую. И либо говорить правду, как и каждое слово до сих пор, либо не говорить вообще.

— Ладно. Допустим. Всё равно я проверить не смогу. Я и поверить-то, честно говоря… — жест, которым я потёр лоб, вышел в равной степени досадливым и растерянным. Каким мы с ним оба и были.

— Не гони коней, милый мой. Не спеши. Время, я повторю, есть, всегда есть. Встретимся ещё раз-другой-третий, предметно всё обсудим, как ты любишь. Картинок на бумажке нарисуем со стрелочками. Там и поглядим дальше.

Обстоятельная, плавная речь практически успокоила. Но тут я вздрогнул. Потому что вот только сейчас вспомнил о том, что ни родители, ни сын знать не знали ни о том, где я, ни когда вернусь. Не то, чтобы я строго и ежедневно отчитывался и ставил их в известность об этом. Но, как говорили голограммы свежей, «местной» памяти, дольше, чем на пару дней без предупреждения старался не пропадать. Запас, конечно, был. Но последние несколько лет моим случайным нежданным отъездам не сопутствовали ни ссоры с бывшими жёнами, ни общения с майорами ФСБ, ни визиты юных друзей полиции. И плевать, что мама и папа не знали ни про беседу со Шкваркой-Буратино, ни про то, что милиционеры пришли, так скажем, очень начинающие. Зато про то, что я уехал вчера из дому с антикварным золотишком, они знали.

— А у тебя, баб Дунь, телефон тут имеется? Хотя да, откуда тут, в лесу дремучем… только если Юстас Алексу звонить соберётся, — смутился я.

— Ну ты совсем-то жути не нагоняй, внучок! — развеселилась вдруг товарищ Круглова. — Казематы и пытошные у нас в другом конце посёлка, а тут вполне себе ловит даже мобильник. Я же при тебе Тане звонила!

Макаться носом в лужу было тоже непривычно. Но если в этой реальности фирменная петелинская душность-дотошность должна была поменяться на родителей — так тому и быть, я спорить не собирался.

— Виноват, туплю, действительно. Тогда последний вопрос. Нет, пожалуй, всё-таки, предпоследний. Если я «попадаю» или перехожу, как ты говоришь, в своё собственное детство — каким боком я оттуда исправлю твою ошибку, до которой мне по вашему временному лучу лет сто влево, да всё лесом? — как-то удалось собраться мне.

— И снова хороший вопрос. Так пока отвечу: есть возможность. Мы тут втроём не только в домино дулись, — многозначительно склонила набок голову Яга. А Таня замерла настороженно, будто боясь пошевелиться. Чтобы не спугнуть Петлю. Того единственного, кто мог воскресить её Кирюшку. Пусть и не в этой жизни.

— Допустим и это. И тогда последний самый вопрос. Какова вероятность того, что в том твоём новом светлом будущем точно будут живы все те, кто жив в этом нашем безрадостном настоящем? — это интересовало меня гораздо сильнее всех предыдущих тем.

— Душишь, Петля, — прищурилась она в ответ. И отпила чаю, или чего там ей Танюха подливала такого ароматного. — Но и этот вопрос верный, нужный. И на него правду отвечу. Володька восемьдесят девять дал на то, что будут живы Лена с Петей, ты, Таня и Кирилл.

— Мой сын? — а вот в моём голосе оттенки снова исчезли.

— Восемьдесят два, Миша. Правда, в том, что родит тебе его маникюрша твоя блудливая, вероятности меньше шестидесяти процентов.

Глава 5

Ход конем

Я всё-таки выронил раритетный фарфор. Но, как не так давно у курсантиков, мышечная память опередила оперативную. У самого паркета под чашкой оказалась моя босая правая нога, погасив скорость падения. Сувенир, мечта музея НКВД, был спасён. Но про моё внутреннее состояние я так сказать не мог.

Не Алина? Света? Моей женой и матерью Петьки может стать она? И Кирюха будет жив? И для этого нужно всего-то ничего: съездить да выспаться на старой печке под неслышный свист хитровыдуманного дырявого чайника⁈

— Мне надо подумать, — киношная фраза выкатилась изо рта сама собой, когда я наклонился, чтобы поднять с пола бокал.

Он лежал, гордо глядя на меня щитом, мечом, серпом и молотом. Лужица и несколько брызг крепкой заварки были почти не видны на тёмном старом паркете. Слева Таня протянула несколько бумажных полотенец. Я не слышал, как она отрывала их от рулона. Которого тоже не видел. Я смотрел на чашку и брызги вокруг. И пытался понять значение этого знака. Мы победим? Система упадёт? Или так же, как эти брызги, на фото рядом с чёрно-белой криминалистической линейкой будут капли чьей-то крови? Чья голова будет на снимке вместо бокала?

Не дождавшись от меня действий, Таня сама протёрла пол и подняла чашку. От которой я не мог отвести глаз, продолжая смотреть за ней, пока она не заняла место на столе. И продолжая искать объяснения образам. Воскрешение? Чудесное спасение? Или победа несокрушимой организации?

— Не гони коней, Мишаня. И не думай себе лишнего. Это я не к тому, что и кроме тебя есть, кому подумать. Хотя, пожалуй, и к этому тоже, — кажется,