Узел - Олег Дмитриев

Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

Глава 1

Избушка без ножек

— Ты чего, Миш? — ахнула Таня. А бабка опять едва не за шиворот меня подхватила, как и умудрилась, с её-то ростом?

— Хватай его, Танюха, да потащили. Я всё никак запомнить не могу, что он недавно совсем, как и держится-то ещё… Тяни в парную прямиком его!

Я вольностей себе не позволял. Бывало, сам видел такое, мужики в подпитии начинали, как мама говорила, кобениться: вырываться, руками размахивать или ногами упираться, мешая тем, кто хотел привести их в более сообразное состоянию место и положение. Домой, например. Или в вытрезвитель. Так вот я ничем и никуда не упирался. Даже в меру сил помогал, переставляя ноги, ставшие вдруг весить неожиданно много. И голову наклонил, когда товарищ Круглова предупредила, что притолока низкая. Не учёл только того, что низкой она была для них, тянувших меня. Для Михи Петли это не притолока была, а чёрт знает что. Потому что приложила она меня по голове так, что аж искры посыпались из глаз. Но, удивительно, стало, вроде бы, чуть легче внутри черепа. Может, треснул? Стравил давление?

— Твою-то… Ты всю избу мне рогами развалишь, лось! Тьфу ты, прости, Мишаня, баушку! Не то я в виду имела, нету рогов-то у тебя, — зачастила она, когда я едва не оторвал её от земли, подняв руку, чтоб потереть будущую шишку на темени. В том, что шишке — быть, сомнений не было никаких. Во всём остальном не было никакой уверенности.

Слева заглядывала в глаза бледная Таня. В этом сомнений быть не могло тоже. Да, я очень давно её не видел. И последний раз смотрел на её фото в ориентировке, когда сам подавал в розыск. Но Кирюхина Танюха тогда как в воду канула. Да, эта женщина очень отличалась от невесты друга. Но это была она. Я помнил вот этот встревоженный взгляд, такой похожий на Светин. Мы с Кирюхой, бывало, заставляли их так смотреть на нас. И — да, чаще всего лёжа в это время под капельницами. Я точно помнил этот её голос. В какой-то книжке читал, кажется, что в человеке может поменяться всё, но голос не изменится. Он был абсолютно таким же, каким она смеялась на устье Тьмы. Каким пела на наших вечерних посиделках у костра, когда искры, отрываясь от лепестков пламени раздваивались: одни летели к звёздам чёрного ночного неба, а другие — на тот берег Волги по антрацитовой тихой поверхности воды. Я даже запах её вспомнил, чего уж совершенно точно от себя не ждал. Но это была Танюха. Ей было девятнадцать, когда… Теперь, выходит, сорок. И всех тех хреновин, какими пользовалась Алина для того, чтобы обмануть время, она явно не применяла. И выглядела на свой возраст. Ну, может, чуть моложе. Никогда не умел определять женский возраст «на глаз», а в наш век торжества химии и косметологии — и подавно.

— Сколько там натикало, Тань? — старуха подвела меня к какой-то лавочке и двинула плечом в грудь, как-то неуловимо подставив ногу позади моей. И я плюхнулся на задницу, не успев ни удивиться приёму боевого самбо, ни подумать о том, где её платок, берет и пальто.

— Сто десять, баб Дунь, — отозвалась Таня. Расшнуровывая мне правый ботинок.

— Хороший парок, самое то. По столу что?

— Готово, в предбаннике втором стоит, который к лесу, — донеслось снизу.

— Умница ты моя. Милое дело ему будет после баньки-то там посидеть. Перекусим, трахнем по маленькой, глядишь и отпустит его. Хоть чуток-то должно…

Воодушевления бабки, что под эти слова пыталась выудить меня из куртки и толстовки, я не разделял. Но со старшими привычно не спорил. Стараясь не думать о предбаннике, который «к лесу передом». И о бабушке с внученькой, дорогих и ответственных товарищах, что с завидной настойчивостью пытались избавить меня от верхней одежды. Хотелось бы надеяться, что только от верхней.

— Так, хорош. Мишаня! Миша-а-аня! Смотри: вон там белое — это простынки. Вон там, где ручка на стене, на сучок липовый похожая — это парная. Мы пойдём с Таней переоденемся, а ты дуй сразу внутрь. Смотри только мне, там дверь-то ещё меньше, ниже наклоняйся! И так чуть весь дом по брёвнышку не разнёс баушке!

Я кивал, давая понять, что слышу, и носом водил вслед за бабкиным морщинистым пальцем, который выдавал рекогносцировку. Отдельно, но как-то неуверенно, отметив ровный, дорогого вида, тёмно-бордовый лак на ногте.

Они вышли. Я остался один. Комнатка «два на три» от силы. В левом от меня торце — дверь, за которой скрылись «товарищи». Справа — та, ручка на которой была из сучка, как у нас в детстве, в деревенской бане. И форма, кстати, очень похожая. Либо у всех на свете дверных ручек в парных была одинаковая форма, либо… Либо у Петли снова катастрофически не хватало данных для анализа. Значит, нечего было и мозги мучить. А попариться, особенно снаружи — очень своевременно. Вот и пойдём, Миха. По старой схеме: поднял ногу — сделал шаг.

Я снял джинсы, футболку и трусы, сложив всё аккуратно на краю лавки. Подхватил верхнюю простыню из стопки лежавших на другом краю. Большая оказалась, не полотенце, каким только срам прикрыть, с большим разрезом на бедре. Обернулся по-римски, оглядел стены, нашёл на правой, у самого входа в парную, вешалку с крючками, на которых висели войлочные банные шапки, всякие. Подошёл и присмотрелся. Отдельно порадовавшись тому, что пусть не критическое, но хотя бы оценочное мышление, кажется, начинало функционировать. Выбрал одну из серого войлока, что формой напоминала папаху, да ещё с красной лентой наискосок. Натянул, став, наверное, похожим на патриция, что спёр головной убор у Чапаева, и шагнул в дверной проём. Опасливо согнувшись едва ли не вдвое, потому что, надевая шапку, ощутил, что шишка налилась хорошая, большая. Как и вправду только дом не уронил?

Внутри было тускло и сухо, но жар стоял такой, что аж зябко стало. Так бывает, когда в сильно натопленную баню сухим в первый раз входишь. Правда, насчёт «натопленной» оставались сомнения. Тут, наверное, ТЭНы работали, а не дрова. Дымком, привычным и ожидаемым, не пахло. Вообще ничем не пахло, ни травами, ни квасом, ни