Узел - Олег Дмитриев Страница 3

— Там, баб Дунь, возле каменки в лоханке стоят, — отозвалась Таня. А я подумал, что нам всем — ей, мне и бабуле — могло быть сколько угодно лет, и за стенами могло быть какое угодно время. Вернее, Время. И всё вокруг, и слова, что звучали здесь, в предбаннике, точно так же произносились и триста, и пятьсот лет назад.

Когда зашли в третий раз, товарищ судмедэксперт сказала тоном, сомнения исключающим:

— Лезь, внучок, наверх. Сейчас тебя баушка веничком-то отходит!

Я оглянулся на неё и Таньку. Не то, чтобы смущённо… но да, смущённо, потому как привычки заголяться на людях, тем более при дамах, не имел сроду.

— СкидавАй простыню да лезь давай, зыркать он будет ещё! Мне, может, лет и много, но не настолько, чтоб из ума-то выжить. И невинность твоя глубоко условная мне ни к чему, Мишаня. Танька тоже в своём уме пока, так что не дрейфь, лезь, говорю! — скомандовала старуха так, что сомневаться стало не только стыдно, но и опасно. И я полез, расстелив на верхнем полкЕ белое полотно. Кстати, льняное, кажется. Папа бы точнее определил, конечно.

— Ого. Я смотрю, были все шансы нам не увидеться с тобой, Миша? — а теперь голос бабули звучал напряжённо. Вот поэтому я и не любил ходить в баню с родителями. Потому что в больницах меня чаще всего навещала Света, а они и знать не знали, где пропадал неделями и месяцами Мишутка. И откуда на нём столько швов, разных.

— Не мы такие, жизнь такая, — пробубнил я из-под потолка расхожую фразу. Какой с некоторых пор так полюбили оправдывать свои поступки многие сограждане.

— Жизнь, Миша, никакая. От того, кто живёт, всё зависит. Сами люди решают, куда петля выведет, — проговорила она. Кажется, с грустью.

А потом мне стало не до оценки тонов и эмоциональных окрасок. Потому что две эти ведьмы принялись меня натуральным образом убивать.

Сперва я пробовал было сосредоточиться на чём-то, кроме звонких хлопкОв по Михе Петле. Пытался распознать, что ж за отвар там такой был, что за веники? Но шансов почти не было. Мои познания в ботанике ограничивались общим курсом природоведения и рассказами мамы с папой. Здесь же явно было что-то из высшей школы фольклорных персонажей или Тимирязевской академии. Воздух в парной стал горячим, как расплавленный металл. И дышать им сделалось совершенно невозможно. Когда звуки ударов, кажется, слились уже в один непрерывный гул, я почувствовал, как меня тянут вниз. И даже не сполз, а как-то стёк на пол, чудом удержавшись от того, чтобы не рухнуть на карачки. Ощутил, как обернула бёдра горячая ткань простыни. Как на затылок легла чья-то узкая ладонь, спасая то ли притолоку, то ли дурную угорелую голову. И в себя пришёл, пусть и не полностью, только снаружи.

— На-ка, пей! — всунула мне в руки бабуля крынку. Настоящую глиняную крынку, какие я видел, кажется, только в ресторанах с традиционной русской кухней. Которую, кстати, очень любил и ценил.

Напиток опознать тоже не удалось. Там совершенно точно была мята и чёрная смородина. И, кажется, розмарин. На этом мои познания кулинарного ботаника-алхимика дали сбой. Зато сердце наконец-то унялось после банной экзекуции, забившись размеренно и как-то наполненно, если есть такое определение. Казалось, каждый удар отправлял по жилам всю кровь сразу. Это было необычно, но очень приятно, будто мне стало снова лет двадцать-двадцать пять, и сил внутри было столько, что хоть пахать выходи, без коня, самостоятельно. Эта неожиданная ассоциация удивила.

— Отдышался? Пошли по новой, Миша. Ещё пару раз — и шабаш. Раз уж довелось заново родиться, то изволь соответствовать, — скомандовала товарищ прабабка, поднимаясь. Как-то легко и даже грациозно, вообще не выглядя на сто с хвостиком.

Таня провела по красному лбу запястьем, убирая выбившуюся прядь за ухо. Таким привычным и простым движением. Света точно так же делала после бани.

Как я выжил — не знаю. Ни единой мысли в голове не было ни тогда, ни после. Случайно не сгоревшие в адском жару или горниле обрывки памяти говорили, что поддавали ещё вторым и первым отварами. А веники, кажется, были из арматуры и колючей проволоки. И после финального избиения я выполз из бани редким чудом, окончательно обезножев, опираясь на двух женщин. Каждая из которых была мёртвой никак не меньше пары десятков лет. Но я был живым, совершенно точно. И очень рассчитывал, что эта роскошь продлится ещё хоть сколько-нибудь времени. Не должны же они, в конце концов, и впрямь сожрать меня, мытого и чистого, розового, как младенец? Или должны?

Глава 2

Бабкины реальности

— А погоды-то нынче какие стоят, а? — голос Авдотьи Романовны прозвучал выстрелом. Глухим низким звуком выстрела из специального оружия, оснащённого прибором бесшумной стрельбы. При этом в нём как-то удивительно сочетались твёрдость и некоторая «светскость», вполне подошедшая бы веку девятнадцатому, если не раньше. В голове аукнулось забытое слово «галантно».

Товарищ генерал-лейтенант определению «светская» соответствовала вполне. Как, впрочем, и «советская». На ней был красный махровый халат, на ногах обрезанные валенки, а в руках — фарфоровая кружка с тоненьким золотым ободком сверху. На которой был нарисован, кажется, пионер с горном в руках на фоне красного знамени, гудевший почему-то на цифру 1917. Видимо, салютовал году революции. В кресле-качалке прабабушка выглядела вполне по-киношному и достаточно монументально, как памятник эпохе.

Таня сидела рядом с ней, держа обеими руками кружку, которые раньше звали бокалами, на обычном стуле. Хотя, пожалуй, обычным он считался бы лет тридцать-сорок назад: тёмно-коричневый, с круглым деревянным сидением и гнутой спинкой. Я, по крайней мере, давно таких не встречал. Кроме, пожалуй, музеев и антуражных площадок в кафе и ресторанах, но там на них не разрешали садиться, берегли как память. А в музее я давно не бывал. В прошлом вот бывал недавно.

На Танином чайном бокале целеустремлённо бежал куда-то на фоне глобуса физкультурник. Над его головой трепетало алое знамя со словом «Спартакиада». Больше деталей в полумраке я не разглядел. Но бегуну позавидовал: у него была цель и направление. Меня же сейчас ноги вряд ли удержали бы просто стоймя.

— Не клеится разговор, — констатировала в полной тишине товарищ Круглова. — Тогда начнём с начала. Вы, Петелины, обстоятельные, любите, когда всё понятно и по полочкам разложено.