О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 42

Похоже, что застенчивый автор романтико-эротической «Девушки и Смерти» спросил слушателей после чтения: «Ну, и как вам эта штука?» И получил в ответ известный нам вердикт вождя, восхитившегося, как мы полагаем, тем фактом, что вот у буржуазного «мистика» Гете Маргарита погибла, а у нашего пролетарского Горького отважная девушка, так сказать, своими грудями околдовала и победила саму смерть, показав всю силу созидательной любви[409]. Иначе говоря, «внутренняя» резолюция 52-летнего Сталина не насмешка, но своеобразный дружески-игровой акт эстетического одобрения (ай, молодец!), поддержанного 50-летним воякой Ворошиловым (интересно, почему Молотов воздержался от письменной оценки; может быть, по относительной молодости, а может быть, потому что на развороте тома ему уже места не оставили соратники). Другое дело, что вердикт Сталина потом вышел за пределы интимного кружка и приобрел характер официальной непогрешимой истины[410]. Правда, Горький к тому времени был уже в могиле.

7.

В советский идеологический лексикон сталинская резолюция, определившая, по словам партийного литературоведа А. М. Еголина, весь «смысл гуманизма Горького и силу его художественного творчества»[411], вошла только в конце 1937 года (хотя слухи о ней могли распространяться и раньше). В 1940-е годы она стала неотъемлемой частью советского культа Горького, иконографическим выражением которого явилась картина Анатолия Никифоровича Яра-Кравченко «А. М. Горький читает 1 октября 1931 г. товарищам Сталину, Молотову и Ворошилову свою сказку „Девушка и смерть“» (1940)[412]. В 1948 году эта картина получила Сталинскую премию второй степени и потом рассматривалась в контексте борьбы с космополитизмом, включавшем, в частности, преклонение перед Гете[413]. По воспоминаниям поэта Константина Ваншенкина, в 50-е годы эта картина висела в вестибюле «большого» Союза писателей рядом со статуей Венеры и ее неофициально называли: «Прием Горького в Союз советских писателей»[414].

Всмотримся в эту образцовую для социалистического реализма картину. Высокие любители высокой поэзии (одни мужчины) сидят за покрытым скатертью столом под абажуром в горьковской библиотеке в особняке Рябушинского и пьют чай (изображена также ваза с виноградом, возможно, намекающая на реальные напитки). Сталин смеется, Ворошилов и Молотов улыбаются, а Горький декламирует стихи как-то чересчур театрально, как охотник на привале, но с гробовым выражением лица[415]. Официальный смысл полотна понятен — союз поэзии и власти, чествование Барда станом советского руководства.

Но секрет многих придворных (так сказать, одических) произведений заключается в том, что они часто бывают рассчитаны на личное восприятие главного адресата и его интимного круга. Соблазнительно предположить, что автор этого классического жанрового произведения хорошо знал сюжет горьковской сказки (и, возможно, эротическую иллюстрацию к ней своего коллеги и земляка К. П. Петрова-Водкина, датируемую 1932 годом) и тайно (то есть для немногих посвященных) воспел здесь не только мудрость, но и человечность («humani nihil a me alienum puto») вождя, оценившего скабрезный гуманизм пролетарского Гете (или посмеявшегося над наивным стариком, в экстазе читающим юношескую во всех отношениях поэму).

Иллюстрация Кузьмы Петрова-Водкина к сказке «Девушка и Смерть» (1932), подчеркивающая символико-примитивистские обертоны горьковского стиля[416]

По тонкому наблюдению нашей коллеги Земфиры Врубель, сама композиция картины Яра-Кравченко отсылает зрителя к сюжету известной политической картины Ильи Репина «Сходка» (1883; авторское название — «При свете лампы»).

В свою очередь коллега Алик Манов предположил, что у Репина и Кравченко был общий источник — религиозные картины Караваджо, в частности «Ужин в Эммаусе». Можно, конечно, добавить и популярнейший в западной живописи сюжет Тайной вечери, секуляризированный в большевистско-сталинском мифе (революционеры-подпольщики как апостолы вокруг Христа; свет из тьмы; спасительная любовь к народу; смерть старого и рождение нового мира[417]). В каком-то (не иначе как харольд-блумовском) смысле здесь Яр-Кравченко оказался сильнее, чем Репин, Караваджо, Рубенс и даже Леонардо вместе взятые.

Говоря о скрытом философско-лирическом плане типично соцреалистической картины Кравченко (любовь, побеждающая смерть), стоит заметить, что сам художник был геем и приставку к фамилии Яр добавил, согласно преданию, по совету своего друга поэта Николая Клюева. Приведем подходящий к нашему случаю фрагмент из письма «дедушки» Клюева к «индийскому царевичу» Кравченко от 29 октября 1931 года:

Дорогое дитя мое <…>. Благословляю тебя — всей силой любви моей. Жизнь тебе и верность! Не унывай и не скорби, все в свое время придет! Еще месяц твоей верности, и мы увидимся — если Любовь благословит. Ни одного дела мы не должны предпринимать без благословения Любви. Помни крепко, что житейские будни — лишь покрывало тьмы, — за которым синие весны. Лобзаю тебя лобзанием Песни песней, возлюбленный мой, брат, дитя и веселие мое![418]

В этом «тайном» лирическом контексте жанровая картина придворного художника Кравченко, изображающая дружескую мужскую сходку (за «чаем» и виноградом) и читку (не очень пристойных) стихов в присутствии всесильного советского диктатора, оказывается завуалированным гимном не какой-то абстрактной, философско-материалистической, а вполне себе плотской любви, раздутой Горьким до вселенского масштаба. И грубому советскому царю с его малограмотными вельможами и конюхами (вообще кавалерист Ворошилов мог бы и обидеться на соответствующий стих в сказке) такой пикантный гуманизм понравился.

Символично (во фрейдовском смысле), что впоследствии вердикт Сталина по поводу горьковской сказки вызвал к жизни целый ряд эротических шуток и каламбуров, вроде «эта штука посильнее фаллоса Гете» из последнего фильма Леонида Гайдая или истории о том, как в устном выпуске 16-й полосы «Литературной газеты» в Большом зале Центрального дома литераторов прозвучала новость о том, что воображаемый писатель, «душелюб и людовед» Евгений Сазонов «начал новый роман с секретаршей», заявившей корреспонденту: «Эта штука у него посильнее „Фауста“ Гете»[419].

8.

Одно странно. Известно, что сам Иосиф Виссарионович отличался весьма пуританскими взглядами и непонятно, как его могла «околдовать» горьковская эротика с сосками-звездами и маками поцелуев на груди. Правда, ходили слухи, что он заказывал начальнику отдела собственной охраны Карлу Паукеру скупку порнографических картинок в Западной Европе[420], но, насколько нам известно, эти слухи не нашли материального подтверждения.

Если бы мы были литераторами или психологами, то предположили бы, что у вождя в тот вечер просто было очень хорошее настроение. Действительно, «высокоторжественный» день 11 октября 1931 года — официально (хотя исторически и не точно) признанная дата ликвидации НЭПа (принятие Совнаркомом постановления Молотова о полной централизации денежной политики). В этом символическом контексте картину Яр-Кравченко можно было бы по-соцартовски переназвать «Дедушка и Смерть. Поминки по НЭПу 11 октября 1931 года» (или что-нибудь в этом роде).

Говоря же серьезно, в политической обстановке 1931 года (продолжающееся раскулачивание, «Академическое дело», процесс «Союзного бюро меньшевиков», «Гвардейское дело» и другие репрессии во имя народного счастья) и еще