О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 43

более в мрачной атмосфере 1937–1938 годов, когда резолюция Сталина была растиражирована в советской прессе, особое, зловещее, значение приобретал сумбурно-диалектический финал горьковской поэмы о жизнеутверждающей функции Смерти, вполне соответствовавший представлениям вождя о созидательной (то есть карающей во благо) коммунистической любви:

За любовью Смерть с косою острой

Тащится повсюду, точно сводня.

Ходит, околдована сестрою,

И везде — на свадьбе и на тризне

Неустанно, неуклонно строит

Радости Любви и счастье Жизни (с. 391)

Н. Я. Мандельштам вспоминала, что в конце 1930-х годов ее муж часто говорил: «Мы погибли» и что впервые он это произнес, показывая ей отзыв Сталина на сказку Горького[421]. Эти же слова он сказал, увидев на обложке иллюстрированного журнала фотографию Сталина, протягивающего руку «министру тайной полиции» Николаю Ежову.

Фотография Сталина и Ежова с обложки ноябрьского номера журнала («дело было, — вспоминала реакцию мужа Н. Я. Мандельштам, — не только в том, кто был снят, но в выражении лица Ежова: „Посмотри, он способен на все ради Сталина“») неслучайно срифмовалась у поэта со сталинской оценкой сказки Горького. 5 октября 1937 года «Девушка и Смерть» была целиком (то есть с цитированными выше эротическими фрагментами, что весьма необычно для советской прессы того аскетического времени) опубликована в «Литературной газете» (а затем и в других массовых изданиях) с явно санкционированной свыше преамбулой о том, что это замечательное произведение «великого мастера слова» является незаслуженно обойденным вниманием критиков и литературоведов. Эта публикация стала прелюдией к публичному оглашению сталинской резолюции 1931 года в статье «Историческая надпись», опубликованной на первой полосе «Литературной газеты» от 30 октября 1937 года (наутро после «ночи расстрелянных поэтов», когда НКВД расстреляло в подвалах Пищаловского замка в Минске 132 человека, в том числе писателей, поэтов и представителей интеллигенции).

Публикация, приуроченная к открытию музея Горького 1 ноября 1937 года, включала в себя фотокопию сталинского автографа, выставленного в одной из витрин первого зала музея, и следующий сопроводительный текст:

Это — один из объемистых томов Полного собрания сочинений А. М. Горького, принадлежавший самому писателю. На одной из страниц этой драгоценной книги, там, где кончается сказка А. М. Горького «Девушка и Смерть», — историческая надпись вождя народов мира товарища Сталина. Сталинская оценка сказки «Девушка и Смерть» А. М. Горького как произведения величайшей философской и художественной силы перекликается с той высокой оценкой, которую давал В. И. Ленин творчеству и таланту русского писателя.

НЕТ СОМНЕНИЯ, ЧТО ГОРЬКИЙ — ГРОМАДНЫЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТАЛАНТ, КОТОРЫЙ ПРИНЕС И ПРИНЕСЕТ МНОГО ПОЛЬЗЫ ВСЕМИРНОМУ ПРОЛЕТАРСКОМУ ДВИЖЕНИЮ.

В. И. ЛЕНИН[422]

<…> Прочитав сказку, товарищ Сталин сделал надпись на книжной странице:

ЭТА ШТУКА СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ «ФАУСТ» ГЕТЕ (ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ СМЕРТЬ)

И. СТАЛИН.

11/X — 31 г.

На соседней странице развернутой книги — полные дружеского чувства слова надписи, сделанной железным наркомом обороны маршалом Советского Союза товарищем Ворошиловым:

ОТ СЕБЯ СКАЖУ, Я ЛЮБЛЮ М. ГОРЬКОГО КАК МОЕГО И МОЕГО КЛАССА ПИСАТЕЛЯ, КОТОРЫЙ ДУХОВНО ОПРЕДЕЛИЛ НАШЕ ПОСТУПАТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ.

ВОРОШИЛОВ.

11/X — 31 г.

На той же странице, что и заметка «Историческая надпись», была напечатана передовая статья номера «Вперед, к новым победам коммунизма!», в которой, в частности, говорилось:

Отряд советских литераторов во главе с великим Горьким — родоначальником новой социалистической литературы — создал свою пролетарскую социалистическую литературу. <…> Произведения Горького и Маяковского и десятков других советских литераторов учат трудящихся жить, работать и бороться против капитализма, против фашистского варварства и дикарства. <…> Наша литература, развивающаяся на основе социалистического реализма, — самая правдивая, самая глубокая, идейная литература мира, ибо она выражает мысли и чувства миллионов и в них черпает свою силу. <…> Вперед, к новым победам коммунизма!

Слева от передовицы (непосредственно над заметкой об автографе Сталина) помещены были «Лозунги ЦК ВКП(б) к XX годовщине Великой Октябрьской Социалистической Революции»:

<…> 30. Усилим революционную бдительность! Покончим с политической беспечностью в нашей стране!

31. Искореним врагов народа — троцкистско-бухаринских шпионов и вредителей, наймитов иностранных разведок! Смерть изменникам родины!

32. Разоблачим до конца всех и всяких двурушников! Превратим нашу партию в неприступную крепость большивизма!

(Симптоматично, что в том же номере была опубликована статья Н. Ашукина под названием «Травля писателей в царской России».)

Видимо, в этот день или вскоре после него (то есть будучи в Малом Ярославце у Исаака Бабеля или уже в Калинине[423]) Мандельштам и произнес приведенные Надеждой Яковлевной много лет спустя слова «Мы погибли»[424].

В контексте первой полосы этого номера «Литературной газеты» (еще в 1933 году названной Мандельштамом «старой проституткой», которая «права в одном: отрицает у нас литературу»[425]) становится совершенно понятной реакция поэта на сталинскую резолюцию о горьковской сказке. Возможно, что профетический ужас Мандельштама (автора стихотворения «Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы», в первом варианте которого была строка: «Легче камень поднять, чем вымолвить слово: любить») был вызван не только безапелляционным и безграмотным вердиктом Сталина, принятым на вооружение советскими пропагандистами, но и реализованной на практике тираном и его «тонкошеим» сбродом философией любви-смерти, заключавшей юношескую эротическую сказку советского Гете. (К слову, в 1938 году литературовед В. Кирпотин дал емкое определение гуманистической философии любви покойного писателя, которую он вел от некрасовской гражданской лирики: «Любовь и ненависть Горького — это единое чувство. Глубокой любовью к человеку проникнуты слова Горького: „Если враг не сдается, — его истребляют“»[426].)

Любопытно, что много лет спустя «черный юмор» двусмысленной сталинской резолюции спародирует Виктор Ерофеев в рассказе «Девушка и смерть» (1985), герой которого совершает изуверское бессмысленное убийство, руководствуясь заветом Сталина, прочитанным как оправдание смерти:

Леонид Соков. «И дева-роза пьет дыханье…»

Я принадлежал к поколению, которое до сих пор к грузину относится неравнодушно. <…> Я постигал всепроникающий, организационный дар смерти, я научился, подняв воротник, ценить высокую чистоту жанра. Я оценил там, во дворике, недосягаемый образец сталинского чувства юмора. <…> И все хорошо. Сталин прав. Горький прав. Все мы правы. Человек звучит гордо. Любовь побеждает смерть[427].

Таким образом, за сто с лишним лет своего существования амфиболическая (то есть непроясненная, двусмысленная) юношеская поэма Горького прошла через несколько интерпретационных «шлюзов», фиксирующих разные этапы в политической истории «русского Эроса», — жизнеутвержающая песня любви в экзотическо-демократической огласовке (1890-е); политическая поэма «нового времени» о бунте героической личности против царя и судьбы (1917–1918); ностальгически игривое смакование «народной» плотской любви, возвышающейся над скучным «буржуазным» эротическим мистицизмом «Фауста» Гете (1931–1932); апология смерти — родной сестре любви и строительнице радостной (для выживших)