О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий Страница 41

5.

Названная в публикации «Ералаша» «румынской сказкой», «Девушка и Смерть» идеологически и стилистически принадлежит к числу лирических легенд, написанных Горьким в начале 1890-х годов под влиянием песен и сказок, которые он якобы слышал от народной исполнительницы в валашской деревне во время скитаний по Бессарабии в 1891 году (1892; опубл. 1895). Ближе всего по эротико-философическому духу к этой поэме сказка «О маленькой фее и молодом чабане», которую в свое время забраковал В. Г. Короленко, и еще одна сказка под названием «Сказка». «Если бы это написала барышня, слишком много прочитавшая стихов Мюссе да еще в переводе нашей милой старушки Мысовской, — заметил Горькому о первой сказке Короленко, — я бы сказал барышне: „Недурно, а все-таки выходите замуж!“, но для такого свирепого верзилы, как вы…»[398]. Примеры горьковской романтической эротики этого периода говорят сами за себя:

Сладкий, как сок ландыша, и горячий, как летний солнечный луч, поцелуй чудной новой кровью потек по жилам к сердцу, и оно затрепетало до боли сильно и сладко. Она и сама поцеловала его, а он ей ответил, и еще, и еще, и бесконечно много целовались они. <…> Он ее жег поцелуями, и она, не скупясь, отвечала ему. Это было так приятно! И потом она куда-то полетела быстрой птицей, и навстречу ей небо улыбнулось страстною, знойной улыбкой <…>;

он <…> понял это молчание, как волнение и наплыв новых желаний, стал целовать ее, и когда привел в опьянение, то сделал ее женщиной раньше, чем она поняла, что произошло с ней. Перерожденная, она очнулась и, видя, что он смотрел на нее взглядом торжествующего победителя, почувствовала, что цветы ее сердца все помяты бурей страсти, отчего ей стало грустно и страшно <…>;

говоря это, он все целовал ее поцелуями, которые теперь получили силу подчинять ему эту девушку. И она подчинялась, простирая к нему свои уста, вся охваченная страстью, страдая от стыда, страха, боли и от этой страсти, разгоравшейся все сильней[399].

Эту поцелуйчатую патоку («и еще, и еще»), выражавшую по замыслу молодого автора жажду и сладость человеческой жизни par excellence, высмеял критик «Самарского вестника», выступавший под псевдонимом Сфинкс: «„Она“, трепеща (sic!), „простирает к нему уста, вся охваченная страстью, страдая от стыда, страха, боли“ и пр. в том же сладко елейном духе». «„Самарская газета“, — продолжал Сфинкс, точно указывая на современный эстетический и политический контекст горьковских легенд, — давно славится своим „романтизмом“ и склонностью ко всяким видам „пламенной любви“ и вряд ли выбьется из этой „психолого-клубничной“ философии на арену борьбы с общественным злом, о котором она некогда рассуждала. В заключение не могу не посоветовать свирепому Иегудиилу Хламиде [тогдашний фельетонный псевдоним А. М. Пешкова. — В. Щ.] принять участие в этом вакхическом канкане…»[400].

Надо сказать, что Горький так никогда и не избавился от библейско-лубочного романтического эротизма 1890-х годов, весьма популярного в прозе и живописи того времени (например, в опубликованной в 1910 году «Жизни Матвея Кожемякина» герой воображает «розовые соски Палагиных грудей, жалобно поднятые вверх, точно просившие детских уст»), хотя и стыдился его и всячески высмеивал в своих более трезвых и зрелых произведениях (например, в «Жизни Клима Самгина»). В этой связи примечательна реакция Горького на «грязную» «Суламифь» А. И. Куприна (1908), пересказавшего сочной орнаментальной прозой сочинение иудейского царя: «Помилуйте, да разве там Соломон? Да это просто извозчик какой-то. Хороший бытописец Куприн, но не трогал бы он лучше „Песни песней“»[401]. Сам же он ее, как мы видим, трогал.

6.

Действительно, напыщенная юношеская поэма «Девушка и Смерть» напоминает, вопреки воле автора, не столько «байроническую мистерию» (Дмитрий Быков), направленную против пессимистической философии поздних романтиков и ранних символистов, сколько фольклоризированную эротическую conte, замешанную на «восточном пестром слоге» «Песни песней» и ее подражателей в России (от кн. Дм. Горчакова и Пушкина[402] до Тургенева и Куприна) и в какой-то степени «гафизо-саадического» Фета и его последователей[403]. Эта простая и откровенная эротика и вызвала, как мы полагаем, соответствующий жеребячий восторг верхушки партии, нашедший отражение как в резолюции ее вождя (благодарность за доставленное удовольствие), так и в холуйском комментарии «малообразованного» и «более чем» согласного со сталинской оценкой Ворошилова, признавшегося в классовой любви к М. Горькому, «который духовно определил наше поступательное движение». (Здесь надо добавить, что сама проблема единства любви и смерти относилась к числу волновавших Сталина, о чем свидетельствуют его пометы в экземпляре «Братьев Карамазовых» из личной библиотеки: «Любовь деятельная сравнительно с мечтательной есть дело жестокое и устрашающее»; и еще: «Любовь деятельная — это работа и выдержка»[404].)

Всеволод Иванов (опять же со слов его сына) вспоминал, что автор «Девушки и Смерти» чувствовал себя обиженным. В сталинском отклике, по мнению Дмитрия Быкова, Горького «оскорбило не только слово „штука“ (впрочем, нашел кому читать драматическую поэму о любви!), но сравнение с Гёте, к „Фаусту“ которого наивное сочинение Пешкова не имеет никакого отношения, но выглядит на его фоне совершенно пигмейским»[405]. Но была ли обида?

О значимости «Фауста» для становления самого Горького мы уже говорили (в статье 1931 года он писал, что прочитал трагедию в двадцатилетнем возрасте, то есть незадолго до того, как была написана «Девушка и Смерть»). Да и слово «штука» едва ли имело для него уничижительный характер. Это типичный грубоватый стиль 1920-х годов (у Дм. Фурманова: «Да, ЦК — это штука. Это настоящая и сильная штука. Какая тут мощь!»; или у Маяковского: «Но поэзия — пресволочнейшая штуковина»). Сам Сталин использовал его в «эстетическом» контексте: «Поэт передает переживания души. Любовь — это сильная штука, а как он передает?»[406] Есть это словцо и в произведениях Горького: «Интересная штука — жизнь!»; «Он говорил, что жизнь вообще „дьявольская штука“» (о Л. Андрееве). Характерно и использование этого слова в письме Горького А. Б. Халатову от 16 марта 1931 года: «Процесс меньшевиков, разумеется, подлая штука, но сугубо полезная!» (речь идет о деле так называемого «Союзного бюро меньшевиков», на которое Горький откликнулся статьей в «Правде» от 10 апреля 1931 года)[407].

Наконец, энтузиастическое и полемическое предпочтение творчества «своего» автора всеобщему кумиру было освещенным российской традицией риторическим приемом (вспомним народнические выкрики «Некрасов был выше Пушкина! Выше, выше!» на похоронах поэта-гражданина). Любопытно, что ближе всего сталинская сравнительная характеристика оказывается к провокативной сентенции Н. В. Гоголя, о которой диктатор мог прочитать в «Литературных воспоминаниях» П. В. Анненкова в издании 1928 года (или узнать из какой-то публикации): «…к великому соблазну А. А. Иванова, он объявил однажды, что известная пушкинская „Сцена из Фауста“ выше всего „Фауста“ Гете, вместе взятого»[408]. Так или иначе, но можно вполне