Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков Страница 3

Помните, как Чехов говорил про ружьё на стене? Здесь Чехов тоже говорит. Но другое:

«Это у меня мужицкая привычка: слова экономить, резать. Только работайте, каждый день пинками гоните себя за стол. Хватит быть дилетантом».

Ощущение полного погружения. Как будто на семинаре в CWS побывал.

Чувствую, у вас возник вопрос:

При чём здесь Чехов?

А он здесь есть, зайцы мои. Чуть ли не главный герой. И мы к нему неминуемо придём. Давайте ещё два слова про стилистику с поэтикой скажем, а потом — к Антон Палычу.

Язык здесь — серый, промозглый, шубинский и форматный. Иногда с претензией. Но радует, что синтаксис всё же незамудрённый. Короткие предложения влетают в мозг. Некоторые словоупотребления удачны. Например, такое:

«Юбилейно запахло цветами».

Иногда авторша начинает фривольничать со словами. Порой даже симпатично. Как здесь:

«…вышла с улыбкой, которую надевала на брифинги с клиентами. Как же это называла Карина? Серьезная доброжелательность? Заинтересованность? Какая-то, в общем, — ность».

Это нормально. Текст старательно, ученически, перечитан. Может быть, даже и вслух. Это тоже хорошее авторское качество. Но всё равно даже через грабли вычиток и частое сито редактур, но прорывается что-то графомански-залихватское:

«Над мальчишкой сгрудились спины в майках и куртках…»

Я бы, конечно, лучше посмотрел, как «вспиниваются груди». Ну да ладно.

Отличники CWS, мне кажется, развлекаются вот каким диким способом. Откроют словарь Даля, выловят какое-нибудь слово — и давай использовать его к месту и не очень. И появляются в буквопотоке вдруг какие-нибудь «… розы, скрещавшие на лету длинные стебли…».

Слово-то такое есть. Но глаз режет. Но уже через пятьдесят страниц крупными буквами мы видим, как: «Показалось, что внутри скрещиваются пыльные лучи фонарей, курится дымок…» И становится удивительно: как это пыльные лучи не «скрещаются»?

Ну да ладно. Давайте-ка, заюшки,

Перейдём к сюжету

Хотя он здесь скользок, расплывчат, норовит вывернуться, разметаться ошмётками. Но мы его соберём и осознаем, хе-хе.

Вообще, «Белград» — повествование о релокантах. То есть что-то наподобие недавно обозревавшегося «Курорта» Секисова. Но разница всё же есть. Если Секисов даёт галерею ярких типажей куколдов, бандитов, аферистов, непризнанных писателей и прочих деятелей искусств, то Алексеева в таком роде не даёт нам ничего. Ярких типажей нет вообще. Сама героиня — тускла, как проведшая всю жизнь в шкафу моль. Те, с кем она общается, тоже не фонтанируют типажностью. Это публика из самого обычного офиса: вот не очень приятный мужик в пиджаке, вот склочная баба, вот начальник. У героини есть хипстер-муж, полная тряпка, без малейших признаков индивидуальности.

В общем, перед нами некий «офис в изгнании», когда все сотрудники решили перебраться поработать за границу. Как-то бредовато, согласитесь. Хотя всё может быть. Если ребята, допустим, айтишники. Но ребята занимаются курьерской доставкой продуктов питания. В буквопродукте есть новогодний эпизод, когда все, даже героиня, развозят по клиентам тухлое мясо.

Кое-какую надежду в плане характера представляет собой мать главгероини — примитивная подмосковная тётка со склочным характером и стремлением воспитывать. Из героев нашего времени самая живая тут — она.

В первой трети ничего не происходит. Героиня приезжает в Белград, шарится по кухне, гуляет по окрестностям, едет в «Икею». Это — всё. Хотя нет. Героиня решает бросить копирайтерство:

«— (…) Ну, не могу я больше слова тратить на это.

— А на что можешь? — где-то там, в своей московской квартире, Карина резко повысила голос. — Халтуру опять взяла параллельно — так и скажи! Нечего из себя писателя строить… У нас тоже, знаешь, терпение не резиновое».

Добавим, что терпение московской леди-босса той же консистенции, что и наша рецензия. Будем кратки.

Потом, откуда ни возьмись,

Появляется Антон Павлович

Что русскому классику делать тут — в повествовании про «офис в изгнании» и тухлятину? А вы не спешите, сейчас расскажем.

Короче, знаете, как в кино бывают флешбэки, когда показывают предшествующие события? Так и здесь у нас такой вот архифлешбэк вдруг наступает. Примерно на две трети книги.

Повествование откатывается к событиям полуторагодовалой давности, когда героиня — копирайтерша вдруг получает заказ на любовный роман. Вот как выглядит ТЗ со стороны редакторши:

«— Вы, Анна, женские романы читали? Похоже, нет, очень уж вы серьезная. А вы засуньте нос. Там сюжет всегда бодрый, хоть и предсказуемый. Она такая, он сякой, и всё у них сперва не ладится. Вроде каменистой дороги. Чехова с Книппер в этом ключе развивайте».

Редакторша нудно поучает о тонкостях профессионального письма:

«— К чёрту достоверность! Главное — клубничка. Ну, что там было? Чулки, корсеты…

Пока редактор накидывала похабные детали, Аня машинально конспектировала, думая, что не так она хотела стать писателем. Совсем не так».

В общем, созревший автор боллитры перед нами.

А потом мы переносимся в чеховские времена и наблюдаем, как Антон Павлович знакомится с актрисой Книппер. В принципе, история известная.

И вот тут-то, именно в чеховской линии повествования, Алексеева начинает писать отчётливо, с характерами и действием. Неужели так прониклась? Нет. Просто не надо придумывать событийную линию. А в современности — разительный контраст. Блёклая героиня нелепо флуктуирует по Ялте, а авторша пытается хоть чем-то её занять.

Потом, видимо от отчаяния придумать что-то лучшее, авторша отправляет её — куда? Да в прошлое же. Только что она была в современности, смотрела на ныряющих детей, как происходит вот что:

«Вдруг рощу на склоне словно проредили: дуб, нависавший над скамьей, стал тонким, юным; блеснул не видный за ним ранее шатер церкви. Аня вскочила, протерла глаза, замерла».

Пикантная деталь: Аня — в шортиках и топе. А тут к ней выходят Чехов и Книппер. Опа!

«— Ну, вот что, — сказала Ольга, протягивая шаль. — Сейчас же прикройтесь. В таком виде к морю показываться неприлично. (…)

— Вы живете при церкви? Кто раздел вас до белья?»

Если вы думаете, что начался сюжет, то вы сильно ошибётесь. Дело в том, что Алексеева страдает сюжетобоязнью. Особой её разновидностью. При малейшем намёке на какую-то драматургию авторша начинает срочно комкать всё действие. И вводить какие-то ужасы. Например, в истории с попавшей в прошлое в неглиже героиней тут же начинает тонуть в море мальчик. И тонет! А с Книппер случается лжевыкидыш.

А дальше все герои разбредаются по своим временам.

Думаю, не только у меня возникло подозрение, что авторша (конкретно в чеховской линии) вставила в буквопродукт отрывок чего-то раннего, когда-то не пошедшего в печать. Что ж,