Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин Страница 10

Впрочем, Корней Иванович, не в пример Новикову, был огромный талант, замечательный критик.

Такое высказывание было бы, знаете, для Новикова почти комплиментарным.

Блок иной раз куда жёстче высказывался. И в случае с разбираемой книжкой, думаем, эти цитаты даже точнее прозвучат.

Запись от 27 июля 1917 года – про известных иждивенцев при русской культуре: «…неустанно нюхая воздух, они приспосабливаются, чтобы НЕ творить (т. е., так как – сами лишены творчества)… И я ХОРОШО ПОНИМАЮ ЛЮДЕЙ, по образцу которых сам никогда не сумею и не захочу поступить и которые поступают так: слыша за спиной эти неотступные дробные шажки (и запах чесноку) – обернуться, размахнуться и дать в зубы, чтобы на минуту отстал со своим полуполезным, полувредным (=губительным) хватанием за фалды».

Уже написан «Катаев»

Сергей Шаргунов: «Катаев: Погоня за вечной весной»[7]

Когда в юном возрасте я читал биографии замечательных людей, мне и в голову не приходило, как часто авторы жизнеописаний желают уподобиться своим персонажам, походить на них.

Одни авторы, создавая биографии значимых людей, преодолевают собственную косность, воспитывают себя.

Другие поступают проще, втайне воображая, что они и так подобны своим великим героям, – и списывают их с себя.

Впрочем, бывают и третьи случаи. В своё время я написал книгу «Леонид Леонов: подельник эпохи». Пока работал над ней, даже и не думал, что мы хоть в чём-то похожи с писателем Леоновым. Мне просто очень нравились его книги. Но походить на него? Избави бог.

Проза Катаева – не меньшая любовь моя.

Если б Шаргунов не сделал биографию Валентина Петровича Катаева, когда-нибудь и мне пришло в голову заняться этой работой. При всём том, что ничего общего между собою и Катаевым я не вижу.

Зато для меня очевидно, что катаевский «мовизм» – одна из вершин русской словесности. А мы с вами понимаем, что такое отечественная литература, и сколь огромны иные её вершины.

«Белеет парус одинокий» – волшебная вещь.

Несколько ранних рассказов Катаева, дышащих одесской весной, упоительно хороши.

Его роман «Время, вперёд!» – настоящий, кипучий, пахнущий рабочим потом авангард. Сейчас так не умеют писать. Более того, подобного и до Катаева – не делали.

…А биография его?

По матери – из дворян. В юности – автор черносотенных стихов. Участник Первой мировой, награждённый шашкой «За храбрость».

В молодости – остроумный циник, ученик Бунина, белый офицер, потом – боец Красной армии. В перерывах – офицер ещё каких-то, не белых и не красных, армий.

В этом стоило, наконец, разобраться!

Шаргунов – разобрался.

Я безусловно уверен, что в данном случае автор знал о своей близости с героем, и это его подстёгивало в работе.

Шаргунов пишет, как в лице Катаева, в строении его скул и челюстей, в ушах, – просматривалось что-то волчье (первым это подметил Бунин). Но взгляните на Шаргунова – и увидите тот же, напоминающий волчий, скол лица.

И Катаев, и Шаргунов происходят из духовенства. Перед нами тема, о которой надо говорить отдельно. Ведь из духовенства произошли и Тредиаковский, и, по материнской линии, Ломоносов, – а значит, в каком-то смысле вся русская поэзия в целом. Из среды духовенства вышли Алексей Писемский и Михаил Булгаков. Наряду с Катаевым, той же средой порождён его родной брат – писатель Евгений Петров.

Творческая эволюция Шаргунова – это как бы перетасованные катаевские периоды.

Ранний Шаргунов (повести «Малыш наказан», «Ура!», «Как меня зовут?») – автор, ломающий фразу, аномально чувствительный к миру, метафоричный; здесь он родственен позднему, эпохи мовизма, Катаеву.

Следом у Шаргунова начинается период политических шаржей, сарказма, гиперболизма (повесть «Птичий грипп») – это раннесоветский Катаев (сатирические романы «Остров Эрендорф» и «Повелитель железа»).

Зрелый шаргуновский период («Книга без фотографий», роман «1993») – выстроенный на осмысленном опрощении стилистики, на прямой фразе, на нарочитой зачистке любой слишком заметной метафоричности, – это Катаев времён тетралогии «Волны Чёрного моря» и повести «Сын полка».

С уходом в жанр биографический Шаргунов в известном смысле вскрыл свои карты, показывая, каким бы хотел быть. Быть вообще: как человек.

В своей книге Шаргунов выяснил о Катаеве основное.

Пресловутый катаевский цинизм, его вызывающее, «артистическое» поведение, его пресловутый конформизм, его готовность заключать сделки «хоть с дьяволом» имели в основе своей вовсе не, простите, низость натуры.

Напротив, уверяет Шаргунов, в катаевском поведении, в его вживаемости в любую эпоху просматриваются куда более важные вещи.

Более всего вело Катаева великое чувство сопричастности к судьбе народа, природная, неотменяемая преданность Отечеству – под какой бы властью оно ни находилось.

Этим и объясняется последовательное катаевское нежелание эмигрировать.

Катаевское увлечение молодыми литераторами, чужой прозой, чужой поэзией – ещё одна черта, роднящая героя с автором его жизнеописания.

В том месте, где Шаргунов пишет о журнале «Юность», придуманном Катаевым, он словно бы случайно роняет словосочетание: «свежая кровь». Ну, да, именно так – «Свежая кровь» – называлась полоса в «Независимой газете», где публиковались молодые литераторы. И вёл эту полосу – Шаргунов.

Дальше – больше. Шаргунов заигрался в Катаева до такой степени, что однажды возглавил тот самый журнал «Юность». И журнал получился, как минимум, любопытным.

Отдельное место в книге Шаргунов уделяет теме послевоенного разрыва Катаева с литературной средой.

О, как бесилась эта спесивая прогрессистская публика по поводу классических его повестей «Уже написан Вертер» и «Алмазный мой венец».

Шаргунов добросовестно перечислил всех самых жёстких катаевских критиков и воинствующих недоброжелателей.

Я уж точно не без удовольствия прочитал эти имена: о, где вы теперь, спесивцы, куда же вы все подевались со всей вашей фирменной, зачастую этнического толка, брезгливостью? Люди, переходившие на другую сторону улицы, когда Катаев гулял по Переделкино, где он жил, люди, демонстративно не здоровавшиеся с ним, как с антисемитом, – кто вы все, зачем вы были?

Что до стилистики и фактуры шаргуновской книги, то написана она строго, вдумчиво – так, чтоб автора ни в чём упрекнуть было нельзя: вот ссылочка, вот цитата, вот ещё цитата, а вот три перекрёстных ссылки. Минимум авторских интерпретаций, максимум фактологии и примечаний.

Не пересолив с полемичностью, Шаргунов провёл своё расследование так, что всё стало прозрачным и оттого несколько даже забавным.

В числе прочего, весьма остроумно, но ненавязчиво Шаргунов раскрыл тему взаимоотношений одессита Катаева и украинского национализма.

Валентин Петрович, думаю, оценил бы шаргуновский труд.

Создав эту дельную книгу, автор на какое-то время словно бы стал носителем катаевского теплопожатия.

Это дорогого стоит – оказаться наследником большого русского писателя, белого офицера, красноармейца, мастера, эксцентрика, патриота, редактора.

Другое дело, что случившаяся спустя несколько лет